Все на дачу!

«Вещество жизни»

У каждого автора, вошедшего в сборник «Все на дачу!», - свой голос (свои стилистика, манера, степень метафоричности), но, несмотря на это «многоголосье», ни в процессе чтения, ни после него не возникает ощущения эдакого Вавилонского столпотворения. Вроде бы, составитель смешал языки, точнее - голоса, но ты чувствуешь некую общность, и не только из-за объединяющей тематики (здесь собраны преимущественно воспоминания о летнем отдыхе, преисполненные детской первозданности чувств и эмоций), но и потому, что в любом сюжете ты находишь что-то своё, что-то ИЗ своего: прошлого или настоящего, сбывшегося или не достигнутого, прощённого или так и не отпущенного.

Во всех рассказах, если говорить словами одного из авторов - Дины Рубиной, есть «вещество жизни». Зримое, честное, близкое каждому из нас вещество. Так, её лирическая героиня «ощутила под рёбрами взмыв жаркого счастья и удивилась, что это ещё случается» с нею (знакомое ощущение, не правда ли?); девчонка из рассказа «Неуловимый дедушка» Марии Авериной «как дура просыпалась на рассвете и томилась, не понимая, что... делать с этой сладкой и одновременно жгучей тоской» (признайтесь, что хотя бы раз в жизни вы испытывали и это чувство); а в «Лете девяносто восьмого» Анаит Григорян «Даша почувствовала, что у неё в животе стало как-то неуютно, как перед контрольной по математике» (ну кто из нас не ощущал такого страха!).

«Все на дачу!» - это колорит. Не только лета и детства, причём не обязательно счастливого и идеального. Но и колорит много чего ещё: разных мест (Ленобласти, ближнего зарубежья, Греции), времён (из 90-х - в сегодняшние дни), характеров (от ярких образов сильных духом девчонок-заводил в рассказах Марии Авериной и Анаит Григорян до «кризисных» героев Булата Ханова и Валерии Пустовой). Это очень живой и очень честный сборник. Одно из нелюбимых, не только мной, определений качества авторского слога - «вкусно написано», но (!) в некоторых случаях оно предательски срывалось с моего языка. Правда, происходило это во время чтения «гастрономических» эпизодов: когда казалось, что вкусно становилось буквально, во рту, - причём и от подробного описания застолий с греческими яствами, и от упомянутых вскользь русских (нет - советских) мятных пряников и ташкентского «заизюмившегося» винограда.

Вкус и запахи - это, конечно, далеко не всё, что может с головой и сердцем окунуть читателя в этот сборник. Честно, правдоподобно авторы смогли передать все эмоции и чувства своих персонажей. Здесь вам и первая влюблённость героини Марии Авериной, заставляющая «подолгу стоять у окна палаты и смотреть зачем-то на занимающийся рассвет»; и детские страхи мальчика Севы в рассказе Татьяны Соловьёвой «Посмотри на себя» («вязкий комок паники медленно поднимался из его желудка», «сердце стучало где-то около гортани»); и выращенная на обидах прошлого боль настоящего... настоящая боль в рассказе Валерии Пустовой: читая её «На годы и с юности», ты будто заглядываешь в записи, выполненные по заданию психотерапевта («как паттерн с детства несмываемого оскорбления», «настоящее, на годы вперёд отвращение к тому, как было раньше», «нарисовала психологу образ закупоренного бочонка в трюме»).

«Я в домике»

«Все на дачу!» - это не о даче. И даже не о лете, не просто о нём. Это про дружбу и любовь, про отношения между людьми и детские иллюзии, про обиды и принятие. Иными словами, про родное, понятное, но небезболезненное.

В этих рассказах ты чувствуешь себя как дома, но когда ты ещё не взрослый, а ребёнок: тебе здесь уютно, да, но бывает и страшно. Например, в полной темноте, ночью, или если близкие вечером где-то задерживаются. В такие моменты особенно остро нуждаешься в безопасности. Так, в рассказе Анаит Григорян сёстры Даша и Карина, когда были маленькими, играли, «кто быстрее запрыгнет на кровать, свернётся калачиком и крикет: «Я в домике!» Ведь все же помнят этот наивный способ игровой защиты: мол, в домике тебя не тронут, главное - успеть спрятаться, защититься... и от обжигающих оплеух, и от «колючих комьев репьёв», и от «солёных струек пота», и от «злого любопытства» «противной девчонки».

И мне, как читателю, хотя бы ненадолго, хочется быть спокойной за будущее этих детей (к слову, за судьбами персонажей из «Лета девяносто восьмого» можно проследить и за пределами этого сборника, в романе Анаит Григорян «Посёлок на реке Оредеж»).

Единство и борьба... разноголосья

В рассказе Марии Авериной как сама героиня - смелая, неугомонная, шебутная, так и метафоры в речи автора - под стать характеру этой девчонки: яркие, смачные, резкие: «как заправский пиратский корабль, неслась по воле волн», «закинул меня на сиденье через руль, как волейбольный мяч». И даже на, казалось бы, романтичном Последнем костре в пионерлагере «остервенело выплёвывая искры в звёздное небо, трепыхались ошмётки пламени».

В то же время в «Детоксе» Булата Ханова мы слышим мужской, сдержанный, а порой и намеренно (?) птичий язык: «к загородной тишине тоже надлежало привыкнуть», «среди посуды обнаружились даже фужеры», «судьба вела себя в высшей степени прижимисто». Даром что герой Ханова, Василий Беспалов, работал в тренинговой компании: в какой-то момент я поймала себя на мысли, что сухая, казённая речь автора - это такой приём, часть некоего НЛП. «Василий испытал исключительно облегчение. Избавился от обременительной привязанности и высвободил лишние часы для сна» - пробираясь через этот неживой язык, ты словно вместе с героем чувствуешь, что до увольнения он и не жил вовсе, а, как робот или зомби, ежедневно выполнял необходимые, заданные программой, действия. При этом в тексте встречаются пусть и скупые, но зримые, понятные современному читателю образы («Точно вырыли котлован и наполнили его соевым соусом»). Прибегает к «новоязу» в своих сравнениях и Дина Рубина: к примеру, описывая пейзаж, она применяет такую метафору, как «Фотошоп обезумевшей в первозданной радости природы». И всё же каждый использует этот приём неуловимо по-своему.

У авторов, пишущих по-разному, не похожи друг на друга и их главные герои. Разноголосье характеров, их, порою, антагонизм передаётся, в частности, через отношение персонажей к временны́м категориям. Так, например, постоянство - нечто, что будет «всегда», - считает ужасным Маша в «Неуловимом дедушке» («в моём шкафу будет всегда (какое страшное слово!) царить идеальный порядок!»), и, напротив, очень на это постоянство, правда, в отношениях, рассчитывает Василий из «Детокса» (у героя Булата Ханова сбивается дыхание, когда он слышит такие «горькие слова», как: «я и ты - это не навсегда», «между нами все непрочно и временно»).

Язык сборника - это «шёпот арыков» (Д.Рубина), «рокочущий кворум дворовых детей» (В.Пустовая), биение мотыльков «мягкими крылышками о плафон настольной лампы» (А. Григорян), «истерический выпад того, кто не желал признавать свои ошибки» (Б.Ханов)... Если монастырь в рассказе Дины Рубиной «был совершенен в своём эклектичном несовершенстве», то сборник «Все на дачу!», мне кажется, един в своём разноголосье. Читая эту книгу, ты понимаешь каждого героя или, как минимум, веришь ему - так в Ташкенте люди «общались на всех языках понемножку». Недаром в рассказе об этом городе приводится сравнение с Ноевым ковчегом, что автоматически рождает в сознании читателя и куда более современную, по сравнению с библейской, аллюзию - на фильм Эльдара Рязанова «Небеса обетованные».

Общее впечатление от книги «Все на дачу!» можно передать словами лирической героини рассказа Марии Авериной: «сердце у меня от совокупной этой картинки... замирало вполне горестно и по-настоящему», потому что в этом сборнике зарифмованы «все оттенки... личных переживаний»: от «нежно розовеющих» и «светящихся ушей предмета... воздыханий» Маши в «Неуловимом дедушке» - до цветового (а в новом контексте - ещё и философского) рефрена в рассказе Рубиной: «где синева морская сливалась с синевой небесной, перетекая друг в друга, начисто теряя линию слияния».