Секрет каллиграфа

Суеверие подобно колдовству. Не какие-нибудь уличные бродяги, а уважаемые в городе мужи всерьез полагали, что во время молитвы шейха Хуссейна Кифтароса, этого полуграмотного выскочки с длинной бородой и огромным тюрбаном на голове, каменные колонны соседней мечети источают слезы.

Рами Араби знал, что колонны не плачут. Просто из пара, выдыхаемого молящимися, конденсируются капельки воды. Но он не должен был никому об этом говорить. «Предрассудки нужны для того, чтобы и неграмотные не забыли Аллаха», — повторяла его жена.

Кроме этого холода в отношениях между родителями, красной нитью через детские воспоминания Нуры проходили книги.

— Книги, везде эти вонючие книги, — ворчала мать.

Книги не воняли, но они действительно лежали повсюду. Ими были доверху заполнены обе комнаты первого этажа и мансарда, где они громоздились кучами и штабелями на полках и даже на полу. Стул возле письменного стола оставался единственным свободным местом. Там Нура сидела допоздна и читала.

— Все имущество твоего отца — три десятка вшей да три тысячи этих пропахших плесенью томов, — усмехалась мать.

Она не преувеличивала. Как ученый суфий, Рами Араби невысоко ценил мирские блага и всем земным удовольствиям предпочитал умную литературу.

Взял себе девятерых жен, но ни одна из женщин его семьи не закрывала лицо на улице. Когда же кто-нибудь из ортодоксальных мусульман спрашивал его о причине столь странного решения, Махаини отвечал ему словами своего любимого ученого суфия:

— Бог дал нам лица, чтобы мы видели и узнавали друг друга. А благочестие надо блюсти в сердце.

А своим женам и дочерям Махаини объяснил, что паранджа — не изобретение ислама. Обычай закрывать женщинам лица существовал на территории Сирии за тысячу лет до пророка. В те времена это считалось признаком богатства и знатности. Только самые высокородные женщины могли публично носить паранджу. Крестьянок и рабынь за это наказывали.

Представь себе стол, крытый белоснежной скатертью, а на нем множество разных чаш и мисок — узких и широких, плоских и глубоких, прямоугольных и круглых. И в каждую положено по доброй порции закуски из баклажана, артишока или, скажем… картофеля. И по всему столу рассыпаны лепестки роз, красных и желтых. А возле моей тарелки стоит бокал сухого ливанского вина. Что еще может предложить мне Господь в раю, а?

И Салман не нашел ничего лучшего, как сказать ему в ответ:

— Кальян и чашку кофе с кардамоном.

Собственно, что есть арабский шрифт, как не музыка для глаз? Поскольку пробелы между словами отсутствуют, особое значение получает длина связующей линии. Ее сокращение или приращение равносильно изменению долготы звучания тона. Буква «алиф», имеющая вид вертикальной прямой, играет роль такта. При этом, поскольку согласно законам пропорции размеры этой буквы являются определяющими для всех остальных, она устанавливает и высоту «звучания» каждой строчки в целом. Различная ширина букв и переходов от одной части буквы к другой также оказывает влияние на мелодический рисунок, равно как и удлинение горизонталей, чередование закруглений и углов наклона. В результате надпись получается либо игривой и легкой, либо спокойной и меланхолической, либо печальной.
И если подобное «музицирование» невозможно без внимательного и осторожного обращения с буквами, то работа с пустотами между ними требует еще большего мастерства. Незаполненное пространство в каллиграфии равносильно паузе. Как и арабская музыка, это искусство опирается на периодическое повторение определенных элементов, не только ритмизирующих движения тела и души в танце, но и уводящих в иные сферы.

Мастер Хамид не любил фанатиков и не был религиозным человеком. Он не сомневался в существовании некой высшей силы, правящей мирозданием, и до глубины души гордился тем, что Аллах, питая особую любовь к арабскому языку, изложил на нем Коран пророку Мухаммеду. Но в остальном все религии, в его понимании, стоили одна другой, а показное благочестие он считал признаком недалекости. При этом Фарси уважал иудаизм больше, чем христианство, потому что находил, что он имеет больше общего с исламом. Каллиграф многого не мог принять в христианстве: Бога, который зачал сына, Бога, который пил вино и дал себя распять. Требование же любить своих врагов оставалось для него тем более непостижимым.