Цитаты из книги Отверженные. Том II

Особенностью Жана Вальжана было то, что он всегда имел при себе, если можно так выразиться, две сумы: в одной из них заключались мысли святого, в другой – опасные таланты каторжника. Он пользовался то одной, то другой, смотря по обстоятельствам.

Епископ зажег на его горизонте зарю добродетели; Козетта зажгла зарю любви.

Он размышлял об удивительных столкновениях атомов, которые придают форму материи, пробуждают силы, обнаруживая их существование, создают своеобразие в единстве, соотношения в пространстве, бесчисленное в бесконечном и порождают красоту с помощью света. Эти столкновения – вечный круговорот завязок и развязок, отсюда жизнь и смерть.

Все предметы в жизни беспрерывно бегут перед нами. Затмения и светлые проблески чередуются. Смотришь, торопишься, протягиваешь руку, чтобы ухватить что-нибудь на лету; каждое событие — поворот дороги, и вот делаешься стариком. Чувствуешь как бы толчок, потрясение, кругом мрак; различаешь только темную дверь. Сумрачный конь жизни, который вез тебя, останавливается. Какая-то закутанная, темная, неизвестная фигура распрягает его в потемках.

Тут і справді було не до сміху. Маріус переживав той бурхливий і незабутній час, коли в серці зароджується велика пристрасть.
І причиною всьому став один погляд.
Коли міну закладено, і все підготовлено до вибуху, досить однієї іскри. Погляд — та сама іскра.

Франсуа де Нефшато, достойный почитатель памяти Пармантье, хлопотал о том, чтобы слово "картофель" произносилось как "пармантофель", что отнюдь не возымело успеха.

Дюпюитрен и Рекамье бранились в анатомическом театре Медицинской школы и, споря о божественном происхождении Иисуса Христа, готовы были пустить в ход кулаки. Кювье, глядя одним глазом в Книгу Бытия, а другим на природу, стремился угодить реакционным ханжам, пытаясь примирить ископаемых с библейскими текстами и заставляя мастодонтов прославлять Моисея.

Какая-то штука, которая дымила и пыхтела на Сене, издавая при этом такие же звуки, какие издаёт барахтающаяся в воде собака, сновала взад и вперёд под окнами Тюильри от Королевского моста к мосту Людовика XV: это была никчёмная механическая игрушка, выдумка пустоголового изобретателя, утопия - словом, это был пароход. Парижане равнодушно смотрели на эту бесполезную затею.

Не будем ничего оспаривать у человеческого духа; упразднять – дурно. Следует преобразовывать и преображать. Некоторые способности человека направлены к Неведомому: мысль, мечта, молитва. Неведомое – это океан. Что такое совесть? Это компас среди неведомого.

Искаткли будущего вихрем кружатся вокруг великолепного настоящего.

— Мой отец, — продолжал Мариус, опустив глаза и храня суровый вид, — был человек скромный, но храбрый, доблестно служивший Республике и Франции, показавший свое величие в величайших исторических событиях, проживший четверть века на бивуаке, днем под картечью и пулями, ночью в снегу, в грязи и под дождем, человек, получивший двадцать ранений, захвативший два знамени и умерший забытым, заброшенным, виновным единственно в том, что слишком сильно любил двух неблагодарных — родину и меня!

Любопытство подобно чревоугодие. Увидеть – все равно что полакомиться.

Каламбур – это помет парящего в высоте разума.

Застольные и любовные речи! И те и другие одинаково неуловимы: любовные речи – это облака, застольные – клубы дыма. 

Пламя факела подобно мудрости трусов: оно плохо освещает, потому что дрожит.

Социальная чахотка называется нищетой.

Если бы он мог выбирать между двумя способами просвещения масс, он остановился бы скорее на лучах познания, нежели на огнях восстаний. Разумеется, и пламя пожара озаряет, но почему бы не дождаться восхода солнца? Огнедышащий вулкан светит, но утренняя заря светит еще ярче. 

Небытия нет. Нуля не существует. Всё представляет собой нечто. Ничто есть что-то. Человек живёт утверждением в еще большей мере, чем хлебом. Видеть и показывать недостаточно. Философия должна быть действенной; ее устремлением и целью должно быть совершенствование человека.

《Je n'entrave que le dail comment meck, le daron des orgues, peut atiger ses mômes et des momignards et les locher criblant sans être atigé luimêm》

Я не понимаю, как Господь, Отец людей, может мучить своих детей и внуков и слушать их вопли, не мучаясь сам.