Манарага

Верю ли я в него? Трудно сказать... Скорее, я верю в изгибы своей судьбы, образующиеся под воздействием внешних и внутренних (моих) сил. Во внешних силах иногда присутствует нечто светящееся в белом. Назовём его Фатум. Природа его мне до сих пор не ясна. Но я его чувствую.

Фамилия моего отца — Яснодворский — связана не с дворянскими родами поляков или русских, а с литовско-белорусским местечком Ясен Двор, где триста лет проживали наши еврейские родственники. Они дважды оттуда бежали: в 1906 году, после еврейских погромов, и в 1941-м, спасаясь от эсэсовской айнзацкоманды. Но потом возвращались в своей милый Ясен Двор, где, по словам прадедушки, «каждой весною так пахнут яблоневые сады и переполненные сортиры, что просто-таки натурально сходишь с ума».

Все-таки Бетховен невозможный композитор. Глухой человек способен придумать красивую мелодию, но придать ей совершенную музыкальную форму он неспособен. И от своей неспособности он злиться начинает, и долбит, и стучит, и гремит, и пускается в повороты. А наша публика ему за это почему-то аплодирует. Дураки и дуры. Мода, мода...

– Бесконечное путешествие – залог всеобщей дебилизации, – подняла свой бокал Алиса. – Выпьем за это?

Валун лица Толстого был таков, что ни один человек на земле не смог бы поднять и понести его.

Риск, риск. Но что такое жизнь без риска?
Овсянка с джемом, заурядная работа на заурядную зарплату, пенсия, старость, могила...

– Как не делать добра? Как не хотеть его? Как не радеть его? Как не любить его? Как не копить его? Как не желать его? Как не звать его? Добро у нас с вами не за семью замками, от нас зависит в полной мере, коли мы откроем ему двери, коли впустим на порог, да не сделаем плохой оборок, не поступим с ним плохо, как гнилой йоха-воха, не отпихнем его, не отряхнем его, не завалим ему пути да не дадим ему уйти.

... во Вселенной нет не то что братьев по разуму, а даже простейших живых тварей. Мёртвый мир окружает нас.

На Чехове я жарю всегда с удовольствием. Легкий автор.

– Как живете-поживаете, дети мои? – спросил Толстой сельчан.
– Хорошо, батюшка! Живем, хлеб жуем! – раздалось в ответ.
– Добро пахтаете?
– Пахтаем, пахтаем!
– Зло пихаете?
– Пихаем, батюшка, пихаем!
– Душой говорите?
– Говорим! Говорим!
– На мир глядите?
– Глядим!
Он обвел их своим глубоким взглядом и произнес с таким облегчением, словно с могучих плеч его свалилось что-то очень тяжкое:
– Вот и хорошо.

Я сын гуманитария, внук стоматолога, правнук адвоката, праправнук раввина. И я знаю точно – если ты любишь книгу по-настоящему, она отдаст тебе все свое тепло.

«Я тоже категорически против детского чтения. Дело тут не в морали (все мы циники и деляги, безусловно), а в элементарном расчете: мальчик может навсегда застрять на дешевых куриных крылышках на «Питере Пэне» и требовать их во взрослом возрасте, так и не почувствовав вкус серьезной литературы. Инфантильность! И – риск, риск….»

«Мда, книга – не рукопись…Она всегда сгорит.»

«Мда, в нашем мире отдельные люди все еще дорожат книгой и не доверяют раритеты музеям. Хранят на свой страх и риск».

«Милая, незатейливая буржуазия, механически следующая за модой. Самые спокойные и предсказуемые клиенты.»

Родители мои бежали: отец от православных фундаменталистов, мать — от исламских. Те и другие бородатые мракобесы хотели от населения любви и понимания, поэтому бомбили, жгли, резали и расстреливали нещадно.

Дамы и господа жевали криминал.

Книги как лошади - дикие и своенравные, если не найти к ним подхода.