Манарага

Свою первую рецензию на Сорокина я написал уютным январским вечером 2013 года в Петербурге. Дома никого не было, я тихо-мирно попивал кофе со сгущёнкой и слушал великолепный альбом «Глубина» некогда русско-армянской, а ныне венгерской группы Дети Picasso. Днём прошёл снегопад, и деревья во дворе стояли покрытые теми хрупкими кристаллическими снежными налётами, которые часто встречаются далеко за городом и в сказочных фильмах Александра Роу. Это постарался ветер с Финского залива. Я вспоминал, как впервые познакомился с творчеством автора: давным-давно, ещё по телевизору, далеко за полночь, с замирающим от восторга сердцем смотрел фильмы «Москва» и «Копейка». Чуть позже приобрёл на DVD знаменитый «4» Хржановского – такое по телевизору уже боялись показывать. Я даже не особо догадывался, что все эти фильмы сняты по сценариям Сорокина, меня увлекала их непохожесть на основной кинопоток того времени, их, извините за выражение, элитарность и возникающее желание, чёрт возьми, пересматривать их снова и снова. Только потом увидел где-то, в Доме книги, наверное, книжку «Москва» с эссе «Эрос Москвы», романом «Тридцатая любовь Марины» и текстом сценария к фильму. Дальше в журнале «Афиша» опубликовали первую главу только выходящего тогда «Льда», в интернетах начались какие-то дилетантские дискуссионные прения о скандальном «Дне опричника». О, как наивно-чисты выглядят сейчас те времена! А тогда, в 2013, к покупке его трёхтомного собрания сочинений меня сподвиг очередной гостевой приезд Волгова, которому ленинградская подруга Марта как раз трёхтомник и преподнесла в подарок. А я подумал: пора бы уже тоже заиметь такое академическое издание. Мало кто знает, но в 1998 году в «Ad Marginem» выходил и двухтомник автора, оформленный в схожем стиле – сейчас это совсем уже библиографическая редкость. А трёхтомник, даже новый, нечитанный, в целлофане, до сих пор вполне ещё в ходу – недавно перед метро ВДНХ видел в книжном ларьке за пятьсот рублей. Кстати, сейчас наблюдается какой-то ренессанс на фильмы по сорокинским сценариям: кажется, близок к завершению окончательный монтаж монструозного проекта «Дау», к съёмкам в 2016 заявлены картины «Ленин», «Матрёшка» (экранизация «Нормы») и «Тридцатая любовь», а в 2017 грядёт «Настя».

Вторую рецензию, на сборник рассказов «Пир», я написал на финском горнолыжном курорте Тахко близ г. Куопио. Представьте себе: дикий двадцатипятиградусный мороз, лес, огромная гора над озером, раскиданные по берегу озера маленькие деревянные домики-коттеджи. В первую ночь в наш коттедж ломились соседи – горячие эстонские парни, которые, казалось, знали только одно выражение: «Хей, руски, открыфай, вотка есть?». Утром мы перезнакомились, достали из маленькой «холодильной» кладовки на крыльце привезённый с собой ящик баночной «Балтики №7» (я, естественно, был против такого очевидного и такого русского выбора, но и поездка, и общак у нас была коллективные, так что пришлось смириться). Простояв ночь на тридцатиградусном морозе, напиток «Балтика» приобрёл удивительные свойства: все, так сказать, лёгкие фракции – водичка с солодовым вкусом - в нём ушли вверх, а тяжёлые фракции – собственно, спиртяга – осели вниз, посредством чего у напитка оказался новый, неожиданный и интригующий, слегка крепчающий с каждым глотком вкус. Эстонцы мигом оценили все преимущества такой новинки и предложили честный бартер: по банке божественного, на кристально чистой, как слеза ребёнка, родниковой воде, шведского сидра за банку усовершенствованной нано-балтики. Натуральный обмен состоялся, добрососедские отношения были укреплены. Ближе к концу отпуска мы всё-таки решили хоть раз прокатиться с горы, покрасоваться на горных лыжах. Признаюсь, в этом деле я потерпел крах, сошёл где-то на середине дистанции и долго лежал, смеясь, не в силах подняться, а перегар, исходивший от меня, разорил пару совиных гнёзд неподалёку.

Третью рецензию, на «Теллурию», я написал в Японии, где преподавал в университете русскую литературу японским студентам. Надо сказать, японцы русскую литературу любят давно, и не только студенты. А в современной русской литературе порой разбираются даже лучше самих русских. Я лишь старался, чтобы наши занятия не стали для них рутиной, и воплощал в жизнь свой принцип «русская литература – не храм, а мастерская». Размеры России связаны с её языком, поэтому каждый, кто изучает русский, вольно или невольно отождествляет себя с гигантскими просторами нашей страны, с её расстояниями. Студентов эти просторы пугают и притягивают одновременно. И можно долго рассуждать, кто кого в итоге учил там, в Японии. Довольно часто мы с особо активным студентами заваливались в маленькие закусочные, ели темпуру и омлет с креветками, запивали тёплым саке со вкусом молока и бесконечно долго разговаривали про Достоевского, про экранизацию «Идиота» Куросавой. Именно в Японии я почему-то ощутил острую ностальгию по современным русским авторам, даже по тем, которых не любил и не читал. Уж не знаю, как за рубежом, в такие тонкости литературного процесса простым людям, думаю, не проникнуть, но у нас все литераторы как бы варятся в одном большом котле, постоянно, даже нехотя, чем-то да задевая друг друга. Один вдруг может весьма нелицеприятно вывести в романе другого – своего коллегу и современника. Другой не замедлит изящно ответить ему уже в своём романе. Или один переводчик или критик берёт и всенародно, на, прости господи, фейсбуке обсуждает и осуждает неверные, по его мнению, аспекты перевода или критического разбора того или иного произведения другого коллеги. И это не единичные случаи, это в порядке вещей, это даже не стремление в чём-то уязвить коллегу, а, скорее, повод создать очередной информационный хайп, показать читателям тот самый котёл, где все они так замечательно и комплексно вертятся.

Четвёртую рецензию, на «Настю», я писал уже в рождественском Берлине. Мы с друзьями снимали большую просторную квартиру на верхнем этаже, в которой каждый день происходили всякие интересные встречи и знаменательные события. Но чаще всего я любил уходить один и просто шляться по Рингштрассе под мягко падающим снегом. На Рингштрассе никогда не бывает толп. Здесь всегда просто прохожие, они спешат по своим делам или просто прогуливаются. Эта широкая и длинная улица дарит людям пространство, не позволяет сбиться в кучу. Вечерние кафе всегда заполнены лишь наполовину. Я любил совершать маленькое предательство по отношению к Берлину: забежать на двадцать минут в тихий бар и, созерцая через стёкла медленно бредущих граждан, заказать австрийского пива Gösser. Почему-то вкус идеального пива у меня ассоциируется только с ним, простите, Spaten и Krušovice! Один раз на Рингштрассе я встретил сумасшедшего. Он стоял, обняв ствол каштана, и бормотал с сильнейшим немецким акцентом: «Ja tziba lublu i zjitz bies tziba nie magu». Вообще, Берлин богат сумасшедшими, и на Рингштрассе их достаточно.

Пятая рецензия, на «Сердца четырёх», создавалась на Капри, острове, уже более двух тысяч лет как магнит притягивающем к себе людей, творящих историю и культуру нашей цивилизации. Именно на Капри пришли ко мне первые озорные мысли о пока что чисто воображаемом литературном клубе «Найди лесоруба», позднее вылившиеся в нечто совсем не воображаемое и весьма серьёзное. Именно на Капри, отдыхая в часы полуденной сиесты, попивая свежий грейпфрутовый сок, ожидая пока палящее солнце смилостивится и хоть немного уймёт свой жар, я решил обратить своё внимание на незаслуженно мной обойдённую женскую русскую прозу. Каждый абзац рецензии на «Сердца четырёх» - это немного переделанные в угоду моему сюжету первые абзацы знаменитых современных русских романов, написанных женщинами. Думаю, настоящим знатокам не составит труда распознать их. В такой игривой форме отвесил я поклон нашим дамам, не снижающим планку серьёзной женской прозы в России.

Шестую рецензию, на сборник Ерофеева, Пригова и Сорокина под названием «ёпс», я написал в летней дождливой Москве на кухне у дорогого моего товарища Быкова за бутылкой водки. Пили мы водку традиционно на кухне. Пили основательно, с некоторой долей позёрства: с жареной быковской женой курицей, с виноградным соком с соблазнительным названием и неискоренимым чувством того, что всё идет как надо, и ничего для изменения положения дел уже не сделаешь. Читали наперебой приговские стихи, хохотали, выдумывая всякие выражения типа «обмазываться симулякрами». А когда напились, стали играть в «правда или действие». Я заставил Быкова с выражением читать отрывок про гусеницу опричную из финала «Дня опричника», а тот в отместку заставил меня ходить кругами под музыку Sabaton и в процессе этого кидать зиги. Уже поздним вечером, вдрызг пьяные, вывалились мы на Бульварное, доплелись до «Последней капли» - чудо, что пустили туда! Заказали себе по оздоравливающе-укрепляющему коктейлю «Бетон», и Быков, уже не стесняясь, заявил мне, что Сорокина дико не любит, но поскольку основные кремлесосы обратили внимание вскользь, что у него так чудно речь стелется… В общем, дальше он что-то неразборчивое понёс, начал мычать что-то нечленораздельное, после каждой «фразы» вздыхать с такой грустью, что мне захотелось бросить его тут и пойти шататься по бульварам в одиночестве. Потом он упёрся в кулак и заснул. Я выхожу на улицу проветриться. В ночных московских дворах слышны скрипы подъездных дверей, лай каких-то собак за три квартала отсюда. И звук сорвавшейся бадьи.

Так сложилось в этом странном мире, что тут не просто живут люди, а некоторые ещё зачем-то пишут книги. Вот живёт такой странный человек и пишет книги, пока другие смотрят сериалы, пьют пиво и ковыряются в своём бездонном носу. Впрочем, это не самое странное, что он их пишет, а гораздо более удивительным мне кажется то, что есть люди, которые их покупают, скачивают, воруют или как-то ещё к этому относятся и участвуют в сём мероприятии. Иногда такие люди не один год к этому относятся и со временем становятся гуру вопроса и раздают мнения по поводу и без, к которым некоторые даже прислушиваются и зачем-то ими интересуются. К некоторым никто не прислушивается, но они есть и имеют место быть, тиражируются, повторяются и тем самым всё равно как-то пассивно оказывают влияние на ситуацию.

Не столь уж редко можно услышать небрежно брошенное "этот товарищ уже не тот" в адрес какого-либо бедолаги, десятки лет маравшего чистые страницы своими закорючками слов, и масса начинает колыхать волнами "не тот! не тот!", вторя эхом голосу авторитета; или ещё так, что кто-то скажет, что вот тот товарищ не тот, но всем дела до этого нет, но они однако повторят при случае, что вот слышали, что тот — уже не тот, но вроде бы как и не совсем это так и с этим ничуть не согласны, но мнение таким образом укрепляется и живёт. Вот, да. Писал, пишет, будет писать такой писатель, но уже не совсем то, что он писал — другой продукт дескать. По сути, если бы это произошло с моим любимым Чивас Ригал, и, внезапно, купив очередной литр я бы обнаружил внутри нечто похожее на Баллантайнс, то я бы сильно расстроился и возможно бы даже громко ругался, разбив бутылку о голову кассира. Это плохо. И даже если бы я там обнаружил не двенадцатилетнее добро, а более старый продукт той же марки, то явно обрадовался бы, но всё равно — не то же уже, что хотел изначально! Человек — ему свойственно меняться. Жизненный опыт и всякие прочие штуки оставляют на нас шрамы, морщины, татуировки, лишний вес и мы меняемся, меняется и наше отношение ко многим вещам. Меняются и писатели, они же ведь тоже люди, да. И это нормально. Просто, мы (простые смертные) обычно не пишем книг и эту тенденцию вряд ли кто заметит, как мы меняемся... да и мы сами обычно так плавно становимся хуже, что этого не обнаруживаем в столь явной форме сами. Но если бы мы писали и нас читали, то непременно были бы те, кто сказал бы "ты, чувак, уже не тот". Я даже не знаю... я, наверное, обрадовался бы. А теперь, внезапно, — Сорокин Владимир Георгиевич.

Дальше — виски...

Сорокин, он как мой любимый Чивас Ригал, но только буковками. Он не меняется под обложкой. Каждый раз с первых строк я узнаю его. Он не меняется, но каждый раз в нём открываются новые грани. Он продолжает быть тем же, каждый раз раскрываясь новыми вкусами. Каждый раз, когда я беру в руки книгу, которых в мире гуляет ещё тысячи копий, я словно по почерку узнаю его. Сорокина нельзя ни с чем перепутать, потому что если ты хотя бы раз прочитали хотя бы одну книгу Сорокина, то ты ни с кем его не перепутаешь, а если перепутаешь, то ты нехристь, язычник и "гореть тебе в аде". С первых строк чувствуется едва уловимый аромат предстоящего безумия и предвкушение сатиры, гротеска, стёба, иронии. При этом всё это не дешёвенький, но мастерски выполненный трюк, не стилизация от техничного дельца, а мы имеем дело с настоящей магией подмены реальности, с настоящим вплетением фантастичного в реализм нашего быта, настолько тонким и мастерским, что оно никак не выпирает и заходит гладко и без помех.

Сорокин может говорить как угодно. Язык в его руках очень податливый материал. Он делает из него то, что хочет и выходит это не так, как получается, а именно так, как он задумал. При этом в задумках он не стесняется, сложность сюжета его никак не останавливает. Любая стилизация выходит ровно столько стилизацией, как он это сам решает. Если нужен грубый язык — пожалуйста. Если вам нужен журчащий язык русской классики — не вопрос. Хотите навороченного футуристичного сленга и запредельной мифологии — держите. Особенной фишкой становится аккуратное вплетение и адаптация имеющегося жаргона к новым обстоятельствам. Язык — универсальный инструмент, и Сорокин это каждый раз доказывает, делая с ним именно то, что он задумал.

Современная русская литература не была бы современной русской литературой, если бы не отражала действительности. Кто-то её копирует прямо, другие её выводят на уровень символов и аллегорий. Сорокин продолжает некогда начатую деструкцию реальности на кусочки и преподносит нам каждый из них. Сатира и стёб — вот основа каждого его сюжета. Деструкция русской литературы — наивысшее признание ей в любви. Я люблю русскую классику, Сорокин любит русскую классику, а вы любите русскую классику? Не в первый раз он играет с темой русской классики. Писатели, произведения, жанры-стили, эпохи. Всё это очень благодатная почва для продолжения традиции русской литературы и в то же время создания новой вехи её развития. Сорокин упарывал своих героев русской классикой в "Dostoevsky-trip", вкусно кормил криминальными блюдами в "Щах", подавал на жаркое "Настеньку", крутил нити, ведущие от разных русских снегопадов, в своей "Метели", ну а теперь он подаёт нам блюда из русской классики в "Манараге". Сюжет? О, не скажу! Это будет самым большим свинством. Сорокина, как и любого автора, нужно хвалить или ругать за что угодно, но сюжет... Сюжет? Какой сюжет? Что за глупый вопрос, вы что, Сорокина ни разу не читали?

Так и всё же: о чём книга? Ну, пусть будет о роли книги в современном технологичном мире. Зачем читать, зачем писать, что ждёт книгу, аллюзии на другие произведения и многое другое на тему текста и его роли, его будущего. Тут можно долго извлекать смыслы и даже мамонты тут есть. Впрочем, — я отрекаюсь от этих слов. Сорокин — чистое вещество, чистый кайф. Его творениями надо просто наслаждаться, жить этим моментом в них и получать удовольствие. Сорокин это всегда трип. Это как Чивас Ригал. Когда держишь его в руке, пьёшь, чувствуешь его аромат, то даже не задумываешься кто и как его делал, ты не думаешь о логистике его доставки, о химическом составе и прочем с ним связанным. Ты просто ловишь этот момент и кайфуешь, каждый раз всё так же, но каждый раз как-то по-новому.

Сорокин спекулирует на тему будущего. У него свой мир, своя тема. В этом мире правят вещества и технологии, такое переплетение божественного и механического. Многие говорят, что со временем, когда от события сколько-то уже прошло, то его можно лучше увидеть и понять. Сорокин действует от обратного. Он показывает нам современность через призму будущего. Фантазии, естественно, но сколь же тонко они развивают тенденции современности, гипертрофируют их, от чего они становятся видны лучше и становится более ясно, что и к чему может привести. Значимость невзрачного события становится понятна лишь по прошествии лет. Он сплетает архаику и высокие технологии, которые так упорно продолжают жить бок о бок в мире. Хай-тек, плазменные телевизоры в полтора метра и избушки с удобствами во дворе. Тесла с иконками на арматуре. Хрущёвки и стеклянные небоскрёбы. Современность и архаика, прошлое и будущее. Беспроводной интернет и страх рассыпанной соли.

История книги, писателя, читателя и литературы представляется в виде такой вот гротескной басни. Всё меняется, всё развивается и если ты хочешь быть и дальше, то ты тоже должен меняться, оставаясь таким же. Раньше книги писали и печатали так, теперь — по-другому, завтра — третий вариант, и так до бесконечности. Всё меняется. Нельзя требовать от литпрома того, что он давал двадцать-тридцать-сто лет назад, книги должны быть другими, потому что книги такие уже были и теперь такие уже не нужны, потому что они уже есть. Нужно другое. Прошли те времена, умерли те люди. Новая эпоха диктует свои условия и книга под них меняется.

Современность! Мы живём в мире очков виртуальной реальности, смотрим 3D телевизоры, качаем фильмы в 4К формате, на съёмки которых бессовестно тратятся сотни миллионов долларов. Виртуальный мир, цифровой. Всё больше и больше симуляции. И только у каждого есть какие-то маленькие рудиментарные традиции, своя маленькая архаика. Вот мы все тут книги читаем. Архаика? Конечно. И более того кто-то их читает даже в бумажном виде, непременно прикупив за кровно заработанные гроши. Я от бумаги отказался, но и у меня тоже есть своя архаика. Как у Мити из "Жизни насекомых", есть свой "мистический долг перед автором" — в эпоху халявы на торрент-трекерах я честно пару раз в год покупаю хорошие книги живых авторов, а в их дни рождения, налив немного Чиваса, выпиваю за их здоровье, долголетие и продуктивный писательский труд. Вот, собственно, и сейчас — долг выполнил. Долг... очень архаичное понятие в наше время кстати. Вымирающая штука... как когда-то мамонты.

 Это один из тех не радостных случаев для читателя, когда в аннотации синопсис практически полностью описывает сюжет и даже его идею. К тому же на сегодняшний день вышло несколько интервью с самим автором касательно “Манараги”, а самые известные литературные критики написали свои статьи, поэтому я не буду ещё раз повторять то, что вы и без меня узнаете (если не знали), а сразу перейду к изложению своих мыслей о том, почему книга мне не понравилась.

 Я люблю произведения Владимира Сорокина и с удовольствием посмотрел все доступные интервью с ним на YouTube за разные годы. Впервые я начал его читать тогда, когда «Теллурия» попала в сеть. Тогда же я начинал активно пользовался Лайвлибом и читать рецензии – одним из самых интересных читателей для меня был HLDK, который спровоцировал меня своими рецензиями на то, чтобы я подумал: “а что мне мешает прочитать “Теллурию” кроме того, что я прежде не читал Сорокина?”. Сказано – сделано, а прочитано – вроде за один день: я помню, что не мог оторваться от читалки и даже взял её с собой на пару по физкультуре, которая проходила на улице, а поскольку погода была плохая (дождь) и студентов было не больше пятнадцати (из трёх групп), то нас оставили “наворачивать круги”, что довольно бессмысленно, особенно когда ты получаешь техническое образование, но удачно и к месту дополнило абсурдность реальности в “Теллурии”, от чего она только выиграла. Я многое забыл и могу спокойно читать “Теллурию” снова, не боясь, что мне будет скучно читать, но я помню чувство восторга и читательского кайфа, которые она у меня вызвала (поэтому лично мне странно читать в критической статье о “Манараге” Галины Юзефович, что “хаотичная и избыточная “Теллурия”” она считает недостатком – я же нахожу это хорошим примером того, как можно заставить читателя поверить в объёмность и даже в необъятность художественного мира, который описан в “Теллурии”, не превращая её в обычное, энциклопедическое по обхвату вопросов постмодернистское произведение или же в традиционную фантастику, при том что его информационная плотность вместе с постоянным стилистическим изменением языка романа очень высока [я даже не могу так сразу привести пример похожего литературного произведения, в котором темп и сложность так гармонично существуют друг с другом от начала и до конца - ведь дело здесь не только в постоянной смене глав и стилей, а в чём-то другом – в мастерстве автора в том числе]).

 Но дело, конечно, не только в мастерстве – тогдашняя среда была богата на “мемичность”, ей нужен был только певец как чеховской степи. В “Манараге” этого нет.

 Поэтому я сомневаюсь: с одной стороны я могу понять её пустоту и простоту - какие времена такие и нравы, но мне не нравятся такие тексты, тексты “берлинского” периода Владимира Набокова (о чём я думал написать сразу, как только прочитал “Манарагу”, но увидел, что сам Сорокин об этом говорит в своём интервью). Один из критиков уже написал о схожей космополитичности "Манараги" с произведениями Бертольта Брехта, сравнил с “Зимней войной в Тибете” Дюрренматта. Многие читали “горячим” прошлогоднее интервью Сорокина журналу Esquire и догадывались, что “Манарага” раскроет то, о чём в нем говорится. Я не рад, когда получаю ровно то, о чём подозревал: худшее, что может быть – это когда от художественного произведения получаешь ровно то, что ожидаешь. Это скучно, а главное – зачем?

 И на этот вопрос я сам же себе отвечаю: “Манарага” заслуживает читательское внимание уже тем, что в ней сформирована и получила художественную обработку идея о “жаренной книге” как об атрибуте к еде – кажется, что она уже была всегда, просилась быть “снятой с языка”. Сорокин же воплотил идею в реальность. И этого мне могло бы быть достаточным, если бы я не любил его работы так, как люблю их сейчас. Я не хочу звучать как старый пердун – “Opeth уже не тот! Джармуш уже не тот!”, но получается, что звучу. И «Ады» Набокова в “Манараге” нет, метафорически выражаясь, что парадоксально, если вы уже прочитали “Манарагу”.

 Что такое “Ада” для Сорокина? Если вы не знали – то это книга, которую он неоднократно называл своей любимой, которую “можно читать, открыв на любой странице”. Это как для меня были одно время «Infinite Jest» , «Доктор Живаго» или «Игра в классики» ; это как "OK Computer" для многих меломанов, как "Nevermind", как "In the Court of the Crimson King"; это как фильм “Сумерки” для одного известного стримера – 10 из 10. То есть отводится центральное место “Аде” не просто так: что-то любимое, базисное ставится в основу того, чтобы воспринимать с помощью этого что-то Новое. Компас, свечка в темноте, опыт. В этом особое очарование “Манараги” – за внешней отстранённостью автора скрывается нешуточная заинтересованность – неспроста многие говорят, что Сорокин, пародируя во многих произведениях классический русский роман, сам – русский классик. И при этом в “Манараге” про содержание “Ады” практически ничего не сказано – в этом для меня и заключается главная метафора, раскрывающая мир будущего, в котором содержание книги и вправду ничего не значит, потому что даже про содержание самой любимой книги ничего не написано. И поэтому, возможно, мне не нравится “Манарага”, что в ней нет того, что есть в “Аде” – в ней нет сложности. Это опасная игра – заигрывать с читателем, говорить что “всё так и задумывалось”, ведь в итоге осталась книга, которую мне не хочется оставлять у себя дома, в отличии от других работ Сорокина ( «Тридцатой любви Марины» или «Нормы» , например). Если использовать метод “в контексте” творчества Сорокина или современной действительности, то “Манарага” будет достойна и важна, но если использовать “лично тебе понравилось или нет”, то не смешная сатирическая повесть с парой по-настоящему интересных мест, которая так заигралась с вторичностью, что сама приобрела её признаки.

 Первое и второе место сопряжены между собой. Они оба примеры того, как может выглядеть художественное сочинение будущего: эпизод “Толстой” и опус неизвестного автора, описывающий (возможно) любовь зооморфа-волка к зооморфу-овце, представляющий собою “поток сознания”, без пунктуации, похожий на прозу Эльфриды Элинек, но больше на что-то “снобистское” от Пруста и с сентиментальностью трудов Генри Миллера – в общем то, что появилось в первой половине прошлого века – модернизм, который в будущем “Манараги” возвращается как виток спирали развития литературы.

 Первый эпизод раскрывает самую интересную для меня в “Манараге” деталь, касающийся характерного примера того, что мы наблюдаем сейчас: что-то сентиментальное и прекрасное, смеяться над чем вроде бы надо и смеёшься (ведь пародия же), но над чем смеяться не хочется. Это то, что некоторые называют "метамодернизмом", когда постоянный хохот и обесценивание моральных ценностей в постмодернизме (внешне [я могу много говорить и доказывать, что постмодернизм в литературе ничем не уступает в “душевности” Толстому, Достоевскому, что романы Пинчона ничем не уступают Фолкнеру по степени человечности, с ними нужно лишь больше читательской работы проводить]) надоедают и хочется делового обсуждения серьёзных проблем, а если и сказки, то не той, что уведёт тебя в далёкие дали, а всё-таки поближе к земле. Вспомните недавний “Ла ла лэнд”, “Зверополис”, восторг зрителя от “Логана”, вспомните экранизацию “Дома странных детей”, которая и сказка, но что-то не похожа на сказку (герои там какие-то не сказочные, даже …рациональные). Вспомните фильм “Патерсон” Джармуша.

 “Толстой” в "Манараге" – это не только пародия – это то, что я вижу сейчас вокруг себя – люди сыты стёбом, надоело “ничто не ценность, когда всё равноценно” – хочется зацепиться за что-то реальное, поэтому сегодня даже в сказках, даже в пародии не удаётся далеко оторваться от реальности и серьёзности, а главное – и не хочется. Я уверен, что не я один прочёл “Толстого” не как пародию – я считаю, что это самое интересное и важное место "Манараги", в котором Сорокин формирует моральный ориентир, над которым не удалось посмеяться так, как прежде, потому что само время и настоящее сейчас не позволяют смеяться.

 Сорокин в одном (если не во множестве) из своих интервью говорил, что в России писатель – больше чем просто писатель (я не дословно цитирую): он как седовласый, бородатый старец, к которому приходят спросить совета, когда что-то непонятное творится вокруг. Вы можете сказать, что Сорокина не читают так, но тогда посмотрите, о чём пишут критики, какие вопросы ему задают в интервью – к нему обращаются не как к постмодернисту, к нему обращаются как к Толстому.

 Откройте последнюю страницу, если книга у вас под рукой. «Мортен изображает волну и изумительно извивается солнечных лучах» - по-моему не хватает предлога.

 We have plenty of matches in our house - я хочу верить больше в это, чем в "Манарагу", пусть это всего лишь и добрая сказка.

Жечь книги? Где-то это уже когда-то было в Мировой литературе. Ну ладно, сжигать для благого дела оригиналы первых изданий – набить желудок едой на Идиоте, Мёртвых душах – это что-то новенькое. Да и будущее совсем недалекое – 2037 год. Наверное, чтобы самому ещё убедиться, что верно напророчил. Одним словом, идеи в книгах о книгах не могут не понравиться фантикам книг!

Сорокин успел высказать свое мнение о некоторых представителях современной литературы. Совсем не лицеприятное. Среди прочего, 50 оттенков серого, Девушка с татуировкой дракона, Оно. Если я, конечно, правильно его поняла. Столько намеков, недомолвок, сарказма, что к последней странице у меня было стойкое чувство, что я поняла книгу так, а Сорокин имел ввиду совсем иначе.

Книга довольно маленького объёма, но и его можно было ещё сократить – вместо n-ного количества “приготовления еды” главным героем, достаточно было бы несколько для полного понимания сути происходящего. Анн, нет. Надо моему читатель много, мноооого раз сказать одно и то же. Ведь он туповат, и, может быть, при многократном повторении хоть что-то уловит. Да, издевку и неуважение к читателю уловили.

Однако мир чтения не так безнадежен в ближайшем будущем. Люди читают, коллекционируют книги, работают библиотеки и фонды. Но на фоне всего этого они их сжигают, кощунственно и безвозвратно. Но что, если новейшие технологии в виде молекулярного копирования спасут редчайшие экземпляры от вымирания? Что это – революция или дальнейшее падение? А Манарага – это гора на севере Урала, где эту машину спасительницу/разрушительницу спрятали от глаз людских.

Есть стойкое чувство, что сейчас, после написания отзыва, познакомлюсь с рецензиями критиков и пойму, что таки не уловила главную идею Сорокина.

И умышленно ли сделано это? Такие простые короткие предложения. “Встал. Пошёл. Поел. Выпил. Послал.” Утрирую, но не далеко от этого. Не могу воспринимать, как качественное литературное произведение.

Геза Ясногорский - опытный шеф-повар в ассоциации Кухня, специализирующейся на бук-энд-гриле - приготовлении пищи на книгах. Причем не на абы каких - для бук-энд-гриля отбираются редкие издания классики, прижизненные, первые, дорогие. Всякая макулатура постсоветского периода для сего благородного занятия не годится - и Сорокин троллит Прилепина, устами героя говоря, что Ванькя из зассанного подъезда ему и даром не сдался, и самого себя в искрометной пародии на собственное "Голубое сало" - "и все застыло в вечности бесценной в недвижности распахнутых зеркал чтобы наш кал благословенный во тьме как черный бриллиант сверкал".

Ведь в современном герою мире, в недалеком будущем после Второй исламской революции, книги стали никому не нужны - умный чип, вживленный в мозг, за минуту вкачает тебе в голову любой текст из базы всемирного культурного наследия, а когда оно все доступно, то вроде как и не очень нужно. Однако официально бук-энд-гриль под запретом, и общество человеческое все же хранит подлинники книг в музеях и библиотеках, откуда их с риском для жизни выкрадывают предприимчивые дельцы и за большие деньги продают "поленья" поварам. В этом романе автор размышляет о судьбе печатной книги в цифровую эпоху, показывает, что, по его мнению, ее ждет и также поднимает проблему копии и оригинала.

Композиционно роман представляет собой хронику нескольких недель из жизни Гезы - как он летает от одного клиента к другому и готовит для них всякое разное - осетрину на "Идиоте", фаршированную куриную шейку на "Одесских рассказах", глазированные фрукты на "Романе с кокаином" и судачки на "Мастере и Маргарите". Каждая готовка происходит в антураже атмосферы произведения, которое сгорает. А потом внезапно Кухня созывает конгресс, на котором объявляется, что будущее профессии в опасности.

Честно говоря, не очень понял, почему Кухня так испугалась таинственной молекулярной машины, способной штамповать тысячами копии одного и того же экземпляра - с теми же карандашными пометками на 142 странице, подпалиной на 209-й и загнутым уголком 356-й. Люди же не перестают покупать Шанель и Гуччи при наличии Алиэкспресса, и картины Ван Гога при наличии того же Алиэкспресса, и оригиналы не обесцениваются. Бук-энд-гриллеры ведь на то и профи, чтобы уметь отличать оригинал от жалкой подделки. Имхо, вследствие затеянной Анри революции все сведется к тому, что профессионалы бук-энд-гриля так и продолжат жарить на оригинальных старых манускриптах стейки и осетрину для богатой взыскательной публики, а широкие народные массы будут топить дешевыми копиями печи и готовить на них все подряд.

А вот недоверие автора к современным технологиям, которые вроде как облегчают жизнь, делают все проще и удобнее, а на самом деле исподволь нас закабаляют и делают так, что если внезапно этот смартфон отбери или электричество отключи - и все, человек ничего не может и ничего не знает, я понимаю и разделяю.

Нарисованного В.Г. будущего (совсем скоро, в 2037 году) категорически не хочу.

Я знаю, я извращенка. И товарищ Сорокин тоже извращенец. Поэтому, наверное, не могу с собой ничего поделать и безумно его люблю!
Это, конечно, нечто! Очень классная идея книги (в принципе, можно про это почитать в описании к ней, но я лично спойлерить не буду).
Совершенно чумовой сюжет.
Сумасшедшие герои книги.
Обалденный текст. Вот за это, наверное, Сорокина я и люблю больше всего. У него, кстати, как ни странно, меня совершенно не коробит мат (наверное, потому что тут есть более шокирующие вещи ))) Правда, в этой книге его практически и нет. Но сам авторский стиль - это потрясающе...
А еще стоит сказать слова благодарности чудесному актеру Михаилу Горевому, который озвучил книгу. Это отдельная тема. Он привнес такой сумасшедший вклад в эту книгу, настолько мастерски влил её в мои уши, что WOW!!! Актёрище!!!
Ну и я просто оставлю это здесь:

Вы знаете, бывают такие идеи в обществе, которые порождают массовую истерию и паранойю, и некоторые авторы, как будто желая спровоцировать еще большую панику, используют эти идеи в своих фантастических и, в тоже время, кошмарно-реалистичных произведениях. Вот и сейчас, когда цифровые источники информации постепенно отхватывают все больше пирога у обонятельно-осязательных (книга физическая, род: печатные издания), родилась «Манарага», способная вызвать агонию и иступленные вопли, наподобие: «КНИГА УМИРАЕТ!!!!», как в последнее время любят восклицать любители подержать в руках и понюхать страницы.

Сложно не провести аналогию с «451 градус по Фаренгейту» — и там, и здесь жгут книги, но огонь огню рознь. Брэдбери свое произведение писал в 50-х, во времена тоталитарных режимов, когда основным страхом людей был контроль и ограничение свободы. Так что же страшнее? Когда люди хотят читать книги, но им этого не позволяют, или когда книги жгут как рудимент прошлой жизни?

Зачем человеку мира «Манараги» читать что-либо, если найдется какая-нибудь умная блоха, или серьга, или подушка, которая тебе все расскажет, а потом еще и хорошо сделает? Окруженные этими волшебными предметами «первой необходимости» люди стали всесильны, но кто они без своих блох? Стирается понятие личности. У людей появилась возможность быть кем захочется, и уже никто не хочет быть просто собой. Зачем? Если можно быть Толстым, или Воландом, или Уорхолом, или звероподобным сверхчеловеком, нео-Ницше, поглощающим собственную плоть, приготовленную на собственных трудах. Интеллектуальный онанизм, возведенный в абсолют.

Второй актуальной темой, которая не вынесена на первый план, но идет тонкой пунктирной линией сквозь все произведение, является исламская война/революция. Тема, так животрепещуще волнующая русскоязычное сообщество — как же там живут бедные жители Европы, тонущие в волнах эмигрантов. Но что самое удивительное, Европа вроде как и не особо пострадала, а вот Россия перестала существовать как таковая.

Вообще, мне нравится, что Сорокин не вдается в излишние подробности относительно «нового мира», слово там, слово здесь, и вроде как общая картина вырисовывается. В целом, все происходящее — эхо войны. После каждой войны общество меняется, а особенно ценности, отношение к жизни и т.д. Многие вещи в послевоенном мире просто-напросто теряют смысл, вот это и произошло с книгами.

Их глотали первые клиенты Кухни – европейцы, вернувшиеся с войны. Отстоявшие Европу. Они были в восторге. Их девочки зачарованно пялились на пылающие страницы. А потом отдавались им в полуразрушенных отелях. Book’n’grill! Новая мода. Гротеск, позволяющий забыть войну.

Читала я, читала об этой череде разъездов рефлектирующего повара и неоднократно задумывалась: «К чему же это все приведет?» А в конце нас встречает очередная параноидальная мысль о том, что те вещи, которые делают нашу жизнь удобнее и оказывают на нас такое сильное влияние, могут окончательно взять над нами контроль. А мы этого и не заметим. Мы можем себя успокаивать словами наподобие «с нами этот номер не пройдет, мы держим все под контролем», но и Геза вроде тоже был не дурак, а попался.

Техническая революция же вполне ожидаема: логически оправданная массовая культура (безопасная, безвредная, экономически выгодная и доступная) замещает культуру элитарную, которая держится на одной идее и устаревших традициях. Только сохранит ли еда, без проломленных черепов, без сырых подвалов и таинств с перелистыванием страниц, свою привлекательность? Хотя, покупает же кто-то турпутевки…

Как-то раз забирала заказанные в Лабиринте книги, среди прочих сборник Сорокина «Пир», на обложке нарисован стол, ломящийся от яств. Диалог между мной и продавщицей:

П.: - Оооо, это что-то вкусное? радостно хлопает глазами
Я: - Не, это кое-что мерзкое! угрюмо кладёт книгу в сумку

Мда, Сорокин вам не хрен моржовый, рецептики писать. Хотя... в этой книге можно найти и рецепт. И ещё много чего. Есть солянка сборная, есть поварская, а есть сорокинская. Это когда много всего, жуёшь, вроде бы вкусно, но не все ингредиенты чуешь, а если будешь слишком быстро хавать, то можно и зуб сломать. А лучше его не ломать, мы ж пока не в сорокинском будущем, где много всего прекрасного и ужасного:

• люди могут апгрейднуть свою оболочку, а именно: омолодить внутренние органы и рожу, перекроить себя под известную личность (вот он, прогресс науки для дебилов, делающих по 100 пластических операций, чтобы «хочу нос как у Депардье»);
• мало того, можно стать зооморфом, например, с телом Шварценеггера, а попой и головой лисички;
• голограммы всякие и умницы вытеснят плоское кино и фантастику, потому что люди соскучатся по простым душевным фильмам про любовь, но только чтобы можно было рукой объёмное потрогать;
• в будущем не надо будет трехаться и учить всяко-разное, ибо умная блоха, посаженная тебе прямо в мозг, будет не хуже википедии знать за тебя всё на свете, а вкупе с блохой-парктроником и блохой-интуитом можно стать суперчеловеком и жить припеваючи.

P. S. Великан Толстой с мамонтёнком — это просто замечательно! Пока Елизаров борется с демоном по имени Pasternak, а у Пелевина герои повторяют мантры про Пушкина, Сорокин вместе с мамонтом откапывает Льва Николаевича, который так велик, что земля русская до сих пор сотрясается, а вместе с ней и эфиопки, татары, грузины и прочий русский народ.
P. P. S. Не обошлось и без дискриминаций: где бабы на кухне? Им трудно лопаткой-эскалибуром книги ворочать? (фак еее, неужели в будущем мы станем говорить «эскалибур» и «экспрессо»...)

Стыдно признаться, но с творчеством Владимира Сорокина я познакомился только в 2021 году. Я много о нем слышал и слушал, регулярно читал рецензии «официальных» критиков и отзывы «рядовых» читателей. Казалось, Сорокина прочитали все вокруг: мои однокурсники, соседи по общежитию, преподаватели в вузе, а после уже мои студенты и даже некоторые ученики выпускных классов. С полки на полку годами кочевало несколько печальных от невостребованности томиков в стильных Corpus'овских обложках. И вот я решился.

И влип: пять книг за шесть дней. Я наслаждался, я радовался, я смеялся от души, я чувствовал себя Акакием Акакиевичем: некоторым предложениям я подмигивал, над некоторыми я подсмеивался, с некоторыми я не мог расстаться, перечитывая их раз за разом, иногда делясь новыми открытиями с близкимии коллегами. На шестой книге, которой оказался «Доктор Гарин» (рецензия) я понял, что пора сделать перерыв. Но — ближе к теме.

Роман «Манарага» стал третьей книгой Сорокина в этой цепочке, хотя прописался на моих полках первым: еще бы, речь-то должна идти о книгах. Многие критики, которых я читал, отмечали, что Сорокин в новом романе подписывает приговор бумажной книге как явлению, которое будет вытеснено передовыми технологиями. Что ж, возможно, это и так. Я же углядел немного другой смысл.

Не затрагивая собственно сюжета, напомню основные моменты. Итак, недалекое будущее в сорокинском варианте, в мире распространился новый вид извращенного (на мой взгляд) развлечения для богатых: теперь бумажные книги не читают, их используют в качестве «топлива» при приготовлении пищи. Понятное дело, в ход идут только раритетные книги, первые издания и прочие антикварные редкости. Занимается этим особое сообщество поваров — book'n'grillеры — мастера своего дела, которые должны в совершенстве знать особенности каждого издания, как оно будет гореть, что можно приготовить на этих дровах, кроме того, каждый такой повар должен быть еще и шоуменом, ведь чтение происходит в присутствии клиента (как и сейчас в некоторых ресторанах для гурманов).

Итак, дамы и господа, книга — огонь — еда. Повторяю: книга —огонь. Как тут не вспомнить знаменитый роман Брэдбери (а заодно и знаменитую фразу Фамусова)? Но нет, тут есть принципиальная разница. У Брэдбери уничтожались все книги. Любые. Причем довольно топорно: облить керосином и поджечь, спалив при этом все вокруг, а зачастую и владельца. У Сорокина же сжигают только раритеты в ходе действия, во многом близкого искусству: чтение — не столько процесс приготовления пищи, сколько шоу.

Далее мы, конечно же, вспомним цитату, приписываемую некоему господину Б. (Бродский это или все тот же Брэдбери, мнения расходятся. Возможно, оба говорили нечто подобное), о том, что существует более серьезное преступление, чем сжигать книги, — не читать их. И это уже ближе.

Помните? Книга — огонь — еда. Таким образом, процесс чтения в нашем понимании (то есть потребление духовное, интеллектуальное, со-творчество, если хотите) заменяется потреблением материальным, притом чаще всего показательным, клиенту хочется выглядеть не только сверхсостоятельным, но и тонким человеком (так, малообразованный нувориш обвешивает свою квартиру картинами модных художников, а полки кабинета наполняет дорогими изданиями «интеллектуальных» авторов, причем зачастую за это отвечают специально нанятые люди. Невольно вспоминается совковое — не советское! — «Разве не видно по коттону и по лейблу?» Но на эту тему я тоже долго могу разглагольствовать). В общем, иметь побеждаетбыть. И финальное поражение главного героя, воспринимающего свою профессию как вид искусства, только подтверждает мою уверенность в своих выводах. На этом, пожалуй, и закончим.

Первое, что бросается в глаза на начальных страницах "Манараги", - это пародия на "Заводной апельсин" Берджесса по стилю. Оглядываясь назад на так и непонятую "Метель" этого же автора, прихожу к выводу, что к этому приему он прибегает не первый раз, только я пока не совсем поняла почему. И пишет Сорокин о мире, полном насилия, грубости, абсурдности и бесконтрольности, что перекликается с Берджессом, как и со многими другими, озабоченными неприглядными перспективами будущего.

Отряхиваясь от недоумения первых страниц, становится интересно, к чему же приведет этот причудливый рассказ от лица главного героя, жарящего изысканные блюда на книгах. В конце словила себя на мысли, что по структуре и по всему антуражу "Манарага" напоминает типичный голливудский фильм с главным героем в гуще событий, ответственной миссией, размышлениями и внезапным Мистером Зло, который впаривает ему свою мистерозловскую философию. Вообще в книге много пасхалочек, разгадывать которые, пожалуй, иногда даже интереснее, чем читать сам роман.

Описание сорокинского мира, где на книгах готовят, мало читают и не создают чего-то достойного, призвано, я так понимаю, поджечь не один зад блюстителей чистоты и непорочности книги, когда даже мысль о помятой страничке или ободранном корешке вызывает у таких людей желание устроить тотальный геноцид той группе читателей, что корешки царапает, а странички загибает.

В романе интересно отображаются многие современные проблемы вроде обширной исламской миграции, подаются рефлексии о русской травме, судьбе страны на фоне общего процесса (крайне незавидное место), интересная характеристика (с грустным оттенком) общества потребления. В "Манараге" у Сорокина соединяются high-tech, современные реалии, эмигрантская тоска прошлых поколений и еще много чего - вот чем пахнет это блюдо, целиком и полностью приготовленное на огне горящего литературного достояния прошлого. Порой современная литература именно это и напоминает, так что сорокинскую "Манарагу" можно сделать ее символом.