Калигула

Я слышала в его голосе нервозность, зато Агриппина была холодна, спокойна и уверенна.
– Не паникуй, брат.
– Перестань называть меня братом!
– До тех пор, пока ты не станешь мне мужем, я буду называть тебя братом. Ведь я всегда к тебе так обращалась, а нам надо вести себя как обычно вплоть до самого последнего момента. Так будет безопаснее. Послушай, наш союз идеален с точки зрения династии. Ты как законный наследник Гая принесешь в него легитимность и престиж. Я дам мальчика императорской крови, чтобы закрепить преемственность. Род Юлиев не будет запятнан низким происхождением этой женщины! У меня звенело в ушах. Агриппина и Лепид собираются убить Калигулу, который столько сделал для нас всех! Он освободил Друзиллу от ее несчастливого брака, чтобы Лепид наконец воссоединился с любовью всей своей жизни. Назначил Лепида своим наследником. Наделил Агриппину наравне со мной и Друзиллой правами, о которых женщины империи прежде и не мечтали. И за все это они планируют отплатить ему ножом убийцы? Я не хотела этого слышать, не хотела в это верить.

Лепид всегда был нашим другом. Возможно, самым близким другом Гая. Даже ближе, чем Юлий Агриппа. Лишь нашу бедную Друзиллу Калигула любил сильнее, чем его. А Агриппина? Родная сестра! Разве не выстрадала она столько же, сколько и другие дети Германика? Неужели ее кровь так холодна? Признаться, я понимала, что движет ими обоими. Понимала, как такое могло произойти. Лепид внезапно оказался под угрозой лишиться шанса на трон. До этого он потерял свою любовь и, неприкаянный, одинокий, обиженный, скатывался в трясину черной тоски. В этом состоянии он стал легкой добычей для Агриппины, и она, устраивая будущее своего маленького сына, уговорила несчастного Лепида принять участие в ее мерзком плане. Мое внимание вновь вернулось к диалогу двух заговорщиков – прозвучали имена конкретных людей:
– …Потому что консулы будут с нами. А сенат пойдет за консулами.
Про Максима я мало что знала и не могла вычислить его мотивы. Но второй консул, Корбулон? Он же твердый сторонник моего брата и зарекомендовал себя как прямой, честный человек. Такие люди открыто бросают вызов противникам, а не прячутся в темных углах, чтобы исподтишка вонзить нож в спину. Более того, жена императора приходится ему сводной сестрой. Они члены одной семьи. Говорили, что в их семье все крепко держатся друг за друга, как и в нашей. Как и в нашей… А над этим еще придется поразмышлять, учитывая мое нечаянное открытие.

Каким-то образом, не имея никаких фактов, опираясь только на инстинкты, отточенные годами страха на Капри, я поняла, что имела в виду сестра. Ее целью были консулы Корбулон и Максим, которых я видела и с ней, и с Агенобарбом. Я вздрогнула. О боги, до чего же она умна!
– А Милония? – напомнил ей Лепид. – Ее-то народ обожает.
– Несчастные случаи – не редкость в нашей жизни, брат. Ты удивишься тому, как легко женщина может покинуть этот мир, особенно в последние дни беременности.
Я не могла поверить собственным ушам. Как можно быть такой жестокой? Я всегда знала, что сестра – интриганка, но эта сторона ее характера для меня новость.
– Она должна уйти вместе с твоим братом. Если промедлим, то сенат может провозгласить наследниками ее сыновей, а после этого нам будет очень трудно добиться трона. Все нужно сделать вовремя.

Стянув с ног мягкие кожаные сандалии, я взяла их за ремешки одной рукой, а второй подобрала подол столы и осторожно пошла по коридору на голос сестры. Негромкая беседа стала слышнее, когда я завернула за угол, но сначала выглянула из-за каменной стены, желая убедиться, что у меня на пути никого нет. Крадучись, я вновь двинулась вперед. Волоски на затылке улеглись было обратно, как вдруг снова встали торчком: послышался мужской голос, теперь отчетливее, и я узнала его: Лепид! Спустя несколько мгновений я оказалась перед входом в какое-то помещение. Сжав ремешки сандалий и полы одежды, я рискнула заглянуть внутрь. Комната была чем-то вроде хранилища ненужной мебели. С одной стороны громоздились составленные друг на друга полдюжины кушеток, напротив теснились многочисленные стулья, низкие столики, сундуки и тому подобные предметы. Насколько я могла судить, тут держали мебель для больших пиршеств. Вероятно, на одной из этих кушеток я и сама лежала во время какого-нибудь празднества и ставила кубок на один из этих столов. В комнате пахло затхлостью и сыростью – значит в ней редко бывали. Должно быть, и остальные помещения в этой части дворца используются сходным образом, вот почему здесь так безлюдно и тихо. В центре комнаты стояли Агриппина и Лепид. Маленький Луций Домиций, весело щебеча, ползал вокруг стульев и другой мебели. Мне повезло – или не повезло: я застала парочку в тот самый момент, когда Лепид заключил Агриппину в объятия.
Широко раскрыв глаза, я запечатлела все детали сцены и, пока меня не заметили, быстро отпрянула от дверного проема. Из моего горла рвался крик. Что они делают?Потом я постаралась убедить себя, что подсмотренная мной сцена абсолютна невинная. В конце концов, объятия не сопровождались поцелуем, и оба партнера были полностью одеты. И они как-никак родня. Члены одного семейства. Разве есть что-то неприличное в том, чтобы обнять родственника? Даже если это происходит втайне от всех? В укромном месте? Когда один из обнимающихся должен быть милях в двадцати от этой комнаты? Нет, убедить себя в их невинности мне было труднее, чем самой поцеловать Лепида. Хотя опять же – поцелуя я не видела.

– Неужели император позволит Сеяну убрать обоих преемников? – нахмурился Друз.
– Даже если этого не сделает Сеян, вполне возможно, мой сын сам это совершит. Ты его преемник только потому, что пока он не нашел кандидата получше. Не доверяй Тиберию! Тот факт, что ты приходишься ему родней, не спасет тебя. Я несколько раз извещала его о моей скорой кончине, а он так и не соизволил навестить меня. Он не устроит для меня похорон и не произнесет прощальные речи – вот как сильна его ненависть ко мне. И я, величайшая женщина в истории нашей великой империи, покину этот мир невоспетой.
Помню, как я заметила странный огонь в глазах Калигулы и нервно сглотнула, когда он шагнул к ложу Ливии.
– Я устрою твои похороны, – громко заявил он со свойственным ему жаром.
– Нет, не устроишь, – спокойно возразила прабабка.
– Устрою, – стоял на своем Калигула, и я видела в его лице железную решимость; хотя такое решение было крайне рискованным и запросто могло стоить ему жизни, брат, выросший и сформировавшийся под влиянием Ливии, чувствовал, что обязан оказать ей эту честь; он всегда возвращал свои долги – и в юности, и после, на протяжении всей жизни. – И я произнесу на церемонии прощальную речь, раз император слишком слаб, чтобы приехать, – добавил Калигула. – Рим будет скорбеть и восхищаться великолепным погребением.

– Спокойно, мама. – Он обратился к преторианцу: – В чем нас обвиняют?
– Вам обоим предъявляются обвинения в многочисленных преступлениях и измене по закону об оскорблении величия.
– Ба! – фыркнул Нерон. – Это же смешно. Последние четыре года я провел на границах империи, сражаясь с врагами императора. Да у меня просто времени не было на измену, не говоря уже о желании ее совершать. А моя мать вообще всю себя посвятила воспитанию детей! Да наш защитник этими обвинениями подотрет пол в базилике.
Преторианец едва заметно прищурил глаза:
– Никакой защиты не будет. Вас обоих приказано доставить в ваш семейный дом на Палатине, где вам предстоит находиться под арестом до тех пор, пока префект не определит меру наказания.
Снова мать хотела ответить, и снова Нерон опередил – он стремился удержать ситуацию под контролем.
– Мама, проявим терпение. Если мы должны оставаться в доме на Палатине, то что ж, это допустимо. У нас будет время подготовиться к слушанию дела в базилике и отослать императору прошение. – Командиру преторианцев он сказал: – Уберите оружие. Мы пойдем с вами добровольно.

В те же минуты на моих глазах свершилось беспричинное и неоправданное кровопролитие. Слуг благородного римского семейства закололи мечами прямо на улице. Я превратилась в лед. Вперед шагнула мать, одновременно заталкивая нас, детей, себе за спину. Она старалась не ступить на красную паутину ручейков крови на мостовой. Навстречу ей выдвинулся командир преторианских гвардейцев, а его люди опустили окровавленные мечи и отошли назад. Мать расправила плечи, вскинула голову и встретилась взглядом с командиром гвардейцев, в глазах ее сверкнула стальная решимость.
– Что это значит?
Ответ прозвучал не сразу, и краткая пауза зазвенела тишиной. Только тогда я осознала, что весь порт замер. Люди бросили свои дела и наблюдали за тем, что происходит. Командир преторианцев откашлялся:
– По приказу Луция Элия Сеяна, префекта претория, правой руки императора, я прибыл сюда для ареста Випсании Агриппины и ее сына, трибуна Нерона Юлия Цезаря Германика.

– А ты станешь трибуном? – тихо спросила я; брат посмотрел на меня недоуменно, и я пожала плечами. – Тебе же тринадцать лет. Скоро ты наденешь тогу вирилис, так ведь? И потом получишь пост в легионе, как Нерон и Друз.
Калигула поджал губы, и его пальцы замерли на секунду.
– Слушай, что говорит наша прабабка. Она умный человек. Умеет выживать. Я буду делать то, что от меня требуется, но не более того. Пусть Нерон и Друз стяжают всю славу. Если надо будет надеть тогу вирилис, я надену. И если отправят служить в легионе, поеду служить. Но делать все это я буду без излишнего рвения, чтобы никого не злить и не провоцировать. А если же тога вирилис найдет меня не сразу, то я буду только рад и не стану за ней охотиться. Мой статус ребенка – наилучшая защита от интриг на сегодняшний день, и я это ценю.
Поскольку пальцы Калигулы снова забарабанили по коленям, я, осмысливая услышанное, повернулась к остальным членам семьи.

Если бы я не знала их обоих, то решила бы, что эти двое состоят в интимной связи. Всю свою сознательную жизнь Лепид был предан Друзилле и за год, прошедший после ее кончины, ни разу не взглянул на другую женщину. Казалось, его стремление к семейной жизни умерло вместе с женой. Да и Агриппина слишком умна, чтобы обманывать своего скорого на расправу мужа, особенно после того, как Гай предложил ей развестись, а она отказалась. Нет, она будет использовать Агенобарба, пока он ей нужен, и выбросит только тогда, когда выжмет все возможное из его титула, имущества, связей и обеспечит наследство сыну. По крайней мере, такой план просматривался в ее действиях. Тогда как объяснить эти странные, двусмысленные взгляды, которыми обменивалась пара?

Ничто не влияло на объективность моих наблюдений, и я подметила кое-что, чего не могли бы увидеть остальные пирующие. Агриппина разыскала Лепида и заставила его завершить беседу с моим супругом. Виницию пришлось отойти. Лепид не был рад вмешательству Пины – лицо скривилось в хмурой гримасе. Что касается сестры, то ее эмоции невозможно было прочитать. Сестра всегда искусно играла нужные ей роли, и маска спадала с лица только по ее желанию. В тот день как раз ее невинная безмятежность и пробудила мой интерес – этот образ показался уж слишком нарочитым. Желая понять, я наблюдала за ними еще примерно час. Вокруг шумел пир, одно за другим сменялись развлечения, к императору и его новой жене подходили гости с поздравлениями, а потом и Виниций вернулся ко мне и начал болтать о том о сем, а я следила за Лепидом и Агриппиной.

Второе важное событие касалось Гемелла, который вдруг выполз из той норы, где прятался все эти месяцы. С того дня, как мой брат освободил его и сделал своим наследником, Гемелл держался подальше от центра власти. Вероятно, отсиживался в старом доме своего отца на Виминале, что весьма разумно с его стороны. Довольно долго о нем не было ни слуху ни духу, но внезапно этот жалкий недомерок возник сразу и повсюду. Могло показаться, будто он сам не свой от тревоги за императора, особенно если послушать, как он восхвалял Калигулу перед горожанами. Но те из нас, кто знал подлую натуру Гемелла, понимали, что на самом деле он пытался завоевать расположение толпы и укрепить свои позиции преемника.

Однако самое неприятное заключалось в том, что у меня не было ответа на вопрос сестры. Чего я хочу? Этот вопрос не вставал передо мной, пока мы обитали на различных римских виллах и потом на острове Капри. Тогда все мои устремления сводились к одному – выжить. Но теперь это желание можно считать сбывшимся, мы все в Риме и в безопасности. Так чего же я хочу? У меня потом ушло немало времени на обдумывание, и ответ пришел спустя несколько дней, бессонной ночью: я просто хотела, чтобы мой род не прервался. Мы были детьми прославленного Германика, но в живых остался только один наследник мужского пола, который мог бы продолжить род. Итак, я хотела, чтобы мой брат благоденствовал, чтобы он заложил династию, которая сотрет из памяти людей тиранию Тиберия и построит новый золотой Рим. Грандиозные мечты, понимаю, но мы были не так уж далеки от их достижения.

Первым событием, которое по-настоящему завладело моим вниманием, стало особое заседание сената. Состоялось оно недели через три после нашего прибытия, когда Калигула наконец достаточно освоился для того, чтобы уверенно предстать перед сенатом Рима. Именно в это время престарелые сенаторы, которые на холодные месяцы покинули город, стали стекаться в Рим и готовиться к заседанию. На ум сразу приходит нелестное предположение, что эти люди, впав в немилость вздорного Тиберия, старались держаться подальше от двора или преторианцев, а теперь решили, что при новом императоре их былые проступки забудутся и появится новый шанс на карьерный рост. В принципе, так оно и было. Почти.

Гай дал карлику Барату свободу и позволил вернуться на Капри в качестве владельца одной из императорских вилл. Подобная щедрость была свойственна Калигуле, когда он пребывал в хорошем расположении духа. Вот и покрытый шрамами Геликон, усердно исполнявший кровожадные приказы Тиберия, получил роль управляющего в императорском доме, несмотря на горячие протесты Макрона. Мало кто мог сравниться с Калигулой в великодушии, но его ярость была столь же безгранична. Я-то думала, что его юношеская вспыльчивость с возрастом исчезла, ведь на Капри она себя никак не проявляла. Однако теперь понимаю, что брату просто хватило ума и воли сдерживаться в опасном месте.

Чем руководствовался Калигула, не знаю, но никаких действий он не предпринимал, а просто стоял и беседовал с императором. Потом случилось нечто, вмиг погрузившее меня в пучину паники. Рука императора, лежащая на плечах моего брата, вдруг с силой надавила вперед, и Калигула стал заваливаться в сторону балюстрады и страшного, долгого, фатального падения в пропасть. Я чуть не вскрикнула, хотя обнаружить себя во время подглядывания за императором смертельно опасно. Каким-то чудом я проглотила рвущийся из груди крик. К моему неописуемому счастью, второй рукой Тиберий остановил падение Калигулы. Оказывается, под худобой императора скрывалась недюжинная сила. Брат выпрямился, и оба они захохотали над нездоровой шуткой. Когда Гай повернулся лицом в мою сторону, я увидела, что смех это вынужденный и его ничуть не веселит жестокий юмор императора. От пережитого ужаса меня мутило. Как я жалела, что брат не скинул старика в море!

Их уход я наблюдала со смешанными чувствами. Допустим, Макрону я не доверяю, но Силан стал для Калигулы почти вторым отцом. И возможно, они будут полезны друг другу: Макрон утешит отца, потерявшего дочь, а Силан смягчит то, что так раздражает меня в префекте. Сначала я хотела проследить за ними и подслушать, о чем они так увлеченно беседуют, но увидела, что пара направляется к ближайшему входу, а там у меня не будет шансов подобраться к ним достаточно близко и остаться при этом незамеченной. Раздосадованная, я дождалась, когда префект с сенатором скроются из виду, и затем нырнула в свой тайный сад. Я пробиралась по тропинкам до тех пор, пока не вышла к длинной широкой террасе, огибающей виллу со стороны моря. На первый взгляд терраса показалась мне безлюдной, но потом я заметила в самом ее конце двоих возле низкой балюстрады. Они стояли довольно близко к стене, и мне приходилось сильно изгибать шею, чтобы разглядеть, что происходит. Это была странная сцена, от которой мне стало очень неуютно. Калигула неподвижно стоял рядом с императором, а Тиберий обнимал его костлявой рукой за плечи, несмотря на то что был на полголовы ниже моего брата. Они о чем-то разговаривали – самым дружеским образом, как мне показалось издалека, как будто и не существовало между ними многолетней неприязни. Словно старик не обезумел от своего всевластия.

– Бабушка, ты гоняешься за тенями, – снисходительно улыбнулся Нерон, но в следующий миг ему пришлось уклоняться от бабкиной трости, нацеленной ему прямо в лоб.
– Не глупи, мальчишка! Император уже начинает видеть в вас не наследников, а угрозу. И чем громче будут звучать ваши имена, тем хуже все для вас обернется. Держитесь в тени, пусть слава достанется другим. Сейчас преемники – вы, но есть и иные претенденты, а если мой сын увидит в вас серьезную угрозу, то ничто не помешает ему сместить вас. Ваши устремления должны быть направлены не на путь, а на цель: наследование трона. И спрячьте свою гордость подальше! Помните, это из-за нее Цезарь так плохо кончил. А я вовсе не желаю увидеть еще одного члена семьи на ступенях сената, исколотого стилусами.