Цитаты из книги Patrick Melrose Volume 1

Некоторые из нас помнят Дэвида Мелроуза как педофила, алкоголика, лжеца, насильника, садиста и «человека вполне омерзительного».

Желание распространить информацию сродни голоду и часто возникает в тех случаях, когда собеседник проявляет любопытство или, наоборот, демонстративно остается равнодушным.

Он постоянно мечтал о беспримесном одиночестве, а получив его, мечтал, чтобы оно закончилось.

- Если мы не управляем своими сознательными откликами, то каков наш шанс противостоять влияниям, о которых мы даже не подозреваем?

Но желание заставить других испытать то, что испытал сам, неизбежно, как сила тяжести, и справиться с этим способны лишь немногие.

Боль, даже самая малая, засчитывается, если больно по-настоящему, но не засчитывается, если ее холят и лелеют.

Эта вечеринка меня бесит. Раньше мужчины рассказывали, как используют масло для секса, а сейчас рассказывают, как исключили его из диеты.

— В наши дни так рассуждать не принято, — благодушно отозвался Николас, — но, по-моему, не имеет никакого значения, что происходит с человеком в детстве.

— Если перечислять все то, что не имеет никакого значения, то ты в моем списке на первом месте, — сказала Анна.

Неустанное стремление развлекать окружающих и дерзость, с которой он бравировал талантом, привели к тому, что все его тайные, ревностно оберегаемые замыслы постепенно рассеялись и тоже забылись.

По мнению Анны, от английских герцогов требовалось немногое: не расставаться со своим имуществом, особенно в тех случаях, когда оно представляло определенную историческую ценность, и быть хранителями того, что все остальные называли «нашим культурным наследием». К ее разочарованию, этот тип с лицом, похожим на паутину, не справился даже с элементарной задачей оставить своих Рембрандтов висеть где висели.

эдвардианское облачение, претенциозный особняк, шуточки с душком кларета, а также дворянский титул как часть маскировки, к которой вынужден прибегнуть еврейский интеллектуал, чтобы не выделяться в панораме повседневной английской жизни.

Он изумлялся тому, с каким бешеным энтузиазмом прежде ходил по вечеринкам. Основывался энтузиазм на надежде, так и не оправдавшейся, что тревоги и ощущения никчемности исчезнут, едва его жизнь покроется сверкающим напылением гламура.

В одиночестве кукситься трудно, нужны зрители, хотя их не очень-то и хотелось.

Если словотерапия - наша современная религия, то пресыщение откровенностью - её апофеоз.

Патрик понимал, что в высокой траве якобы неведомого будущего уже проложены рельсы страха и привычки. Но каждой клеточкой тела он вдруг воспротивился необходимости покориться судьбе, определённой прошлым, и безропотно скользить по рельсам, оплакивая все прочие дороги, которые предпочёл бы избрать.

Пару лет назад, когда организм очистился от наркотиков, Патрик начал понимать, что значит постоянная трезвость, - это непрерывный поток осознанности, это белый туннель, пустой и тёмный, как высосанная мозговая кость.

Боль, даже самая малая, засчитывается, если больно по-настоящему, но не засчитывается, если её холят и лелеют.

Здесь меня никто не найдёт, думал он, судорожно втягивая воздух, но спазмы сжимали глотку, и он не мог вдохнуть, словно запутался головой в свитере, и не попадал в ворот, и хотел высвободить руку из рукава, но она застряла и все перекрутилось, а он не мог выбраться и задыхался.

Он следил, как движутся отцовские глаза за тёмными стёклами очков, как перескакивают с предмета на предмет, с человека на человека, как на миг задерживаются на каждом, как мимолетный взгляд, клейкий, будто стремительный язык геккона, украдкой слизывает отовсюду что-то очень ценное.