Анти-ты

– Ну, обычно кафе должны быть такими милыми, знаешь, слащавыми. Чтобы там сидели хипстеры с ноутбуками и не хотелось уходить. Огонечки, картины. А это место будет выглядеть… ой, ну как полный ад. Очень странный, крикливый дизайн, своеобразное меню, ужасные мемы в рамках вместо черно-белых фото кофейных зерен.
– Это как «Угрюмочная» в Питере?
– Ну да, только тоньше. Знаешь, идеальное кафе для нижнего «Твиттера».
– Что еще за нижний «Твиттер»?
– Ой, вечно забываю, что ты из цивилов.
– Цивилы?
– Так мы называем людей из верхушки общества. Ну, тех, которые берут кофе в «Старбаксе» и смотрят на «Ютубе» только документальные фильмы и репортажи.
– Я вообще ничего не смотрю на «Ютубе».
– Серьезно?
– Не очень люблю соцсети. Мне их всегда запрещали, чтобы я не портил репутацию компании. Я как-то попытался выложить секс-видео в «Инстаграм», и меня заблокировали.
– Какой хороший мальчик.
– Вот на том секс-видео девушка говорила то же самое. Был вообще страшный скандал, когда я его опубликовал.

– Давай как-нибудь назовем его.
– Кого?
Он молча постучал пальцем по стойке капельницы.
– Назвать капельницу? – Наша игра в создание какого-то домика продолжалась. У всего должно быть имя. – Знаешь, а у меня в детстве был чайник Игнат, – неожиданно вспомнила я.
Аксель тут же заинтересованно повернул ко мне голову, пока я возилась с катетером.
– Чайник постоянно ломался. И, думаю, будь он исправным, Игнатом его не звали бы. Его неисправность вдруг стала частью его характера, вечно заедающая кнопка заставляла говорить с ним, упрашивать. Мама так делала. Папа особо в восторге не был, но чинить его почему-то не спешил. Несколько раз он бил его по блестящей ручке, со злостью тянул букву «с» и произносил чуть слышно: «Ну ты, Гоша, ну ты… псина». Да, стоило куску железа пару раз сломаться, как он тут же обзавелся и душой, и характером, и именем. Чайник – это тебе не холодильник, его можно купить по дешевке в любой момент, но мы хранили эту фиговину с западающей кнопкой, и из-за этой кнопки сломанная груда металла стала личностью, которую надо упрашивать, – Так я и разговаривала с Акселем: нефильтрованный поток мыслей, воспоминания и вечные черновики монологов. – Хорошая метафора. Личностью можно стать только после внутренней поломки, только с неисправностью. Хочешь имя – сломайся.
– Фигня это какая-то, Том, – хохочет Аксель. – Я бы сказал так: хочешь, чтобы парень запомнил твое имя, – поломайся.
– А вот это неплохо! – я от восторга засмеялась.

Я не могла словами выразить то, что стояло за этим потоком ругательств. Меня взбесило, как просто он об этом говорил, с каким леденящим блаженством и смаком пересказывал собственный акт суицида, как превращал что-то ужасное в манящее, как обманывал и дурил меня, когда не признавал, что ему было страшно, одиноко, горько, как умалчивал о том, что его поступок – детский акт привлечения внимания. Что он – всего лишь обиженный на родителей мальчик, которого так и не научили говорить ртом. Что он слабак, дурак и идиот. Что он лежал, выпуская свою кровь, и надеялся, до ужаса надеялся, что кто-то спасет его. Что он ошибался. Что хотел лишь вызвать дозу любви. Он ничего из этого не сказал. Ничего.
И в какой-то момент мое бешенство прошло, а голова обессиленно уткнулась ему в плечо. Его руки растерянно скользнули у меня по спине, а сам он сказал, так тихо, по-детски, трогательно:
– Извини.

Но это реальная история. И все было здесь.
– Погрузил запястья в воду. От хлорки порез немного щипало. Кровь растекалась. Он отключался.
Я представила себе это так живо, что к горлу подкатила тошнота. Моя собственная память сыграла злую шутку, и вид Акселя в бассейне будто вторым слоем пленки накладывался на образ меня в ванне несколько лет назад.
Я настойчиво напоминала себе: это некрасиво, это отвратительно, страшно и больно, это неправильно, в этом нет ничего эстетичного и положительного, это уродство, дефект, отказ от жизни. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Давай дневник, оценка «два».
Но в этом образе, в этой истории было что-то уродливо-привлекательное, зловещее, извращенное, как и в самом Акселе. В этой истории что-то цепляло совсем не так, как должно цеплять, и приходилось прикладывать усилие, чтобы помнить, что это противоречит самой жизни, что это трусость, глупость. Следовало напоминать себе, что в книжках и фильмах это может быть заманчиво и красиво, в жизни же нет ничего уродливее.
Я помню свои ощущения. Медленно закрывающиеся глаза. Что последнее я видела? Упаковки шампуней на краю ванны, кусок дегтярного мыла цвета грязи, мамину бритву, а между лезвиями – застрявшие короткие волоски.
Я подняла голову, пытаясь понять, что тогда видел Аксель. Потолок, эти ужасные длинные больничные лампы. Слышал шум вытяжки, запах хлорки. Видел небольшие квадратные окошки и чуть кривые жалюзи, закрытую дверь. Да, вот это самое страшное: умирать и видеть только дверь, через которую никто не войдет.

Ива как-то переслала мне скрин научной работы некоего психолога Сьюзен Форвард, о которой я ничего не знала, кроме одной фразы: «Страдание – единственная разрешенная форма гнева для женщины в нашей культуре». Но мое страдание вообще было каким-то бесформенным, словно недоразвитый зародыш. Я просто не понимала, что происходит, что – правда, а что – вымысел. Пыталась представить Клаеса злодеем – не получалось, пыталась, как обычно, обвинить во всех грехах себя, но, кажется, лимит самоненависти был уже исчерпан. Думала спросить мнение у Ивы или Даны, но, когда воображала диалог, в голове был только белый шум. Создавалось ощущение, что если я все-таки оформлю это в слова, вынесу на их суд, вытащу из своей головы, то у этого чего-то появятся форма, ноги и оно навсегда уйдет от меня.

– Продается искренность.
– Что?
– Я анализировала свою работу за этот год, анализировала маркетинг, СММ, какие проекты стрельнули, какие – нет. И поняла: работает только тот проект, в который верит сам заказчик. Не тот проект, который был структурирован по анализу рынка, по трендам, а тот, за которым стоит настоящая вера, настоящая история. Я помню, как ты объясняла мне, что работает только та шутка, которая действительно с тобой случилась. Та тема в юморе, которую прожил сам. Ты еще рассказывала про девушку, которая шутила, как она одинока и несчастна в любви.
– Да, я сначала думала, что она меня скопировала, – рассмеялась я.
– Я помню ее выступление. Шутки были хорошими, действительно плотное выступление, актуальная и болезненная тема, комедия с зубом, как говорил Юрий, но никто не смеялся. А потом она спустилась со сцены, и ее тут же начал утешать парень, с которым они в отношениях пять лет. Продается искренность. И только она.
Мне не хватало ее социопатического мозга маркетолога, ее стиля мышления. Только она могла сказать: продается искренность. Не «работает искренность», не «успех в искренности», а «продается». Кто-то может подумать, что вариант Ивы ужасно циничный, но нет. У Ивы была данная Аспергером вечная трезвость, которой всегда не хватало мне.

Всем периодически снится, как они теряют зубы. Даже у какого-то комика на «открытом микрофоне» была об этом шутка. Кажется, панчлайн был в том, что он боится тратить деньги на стоматолога.
Говорят, выпадающие зубы – к смерти близкого. Я помню, как Ива рассказывала, что ей часто снятся выпадающие зубы, чуть ли не каждую неделю, и что она связывает это с тревожностью. Она даже прочла мне целую лекцию об архетипическом образе зубов, а главное, о том, что потеря зуба – это детское переживание. По сути, зубы – это единственная часть тела, которую мы теряем. Часть нас, которая выпадает просто потому, что мы выросли, выталкивается из десен, пропадает навсегда. Ногти отрастут, волосы – тоже, а зубы исчезают целиком, полностью и на всю жизнь, независимо от твоего желания.

– Я всегда была уверена, что сдохну в одиночестве, что просто отношусь к тому проценту людей, в которых при сборке забыли что-то вставить, а может, и, наоборот, отняли. Я всегда знала, что я – эмоциональный калека и все, о чем пишут в книжках, мне и не светит. Я думала, может, это от склада ума. А может, проклятие, и надо было все-таки уступить место той цыганке в метро. Не знаю. Или я просто приобрела те травмы, которые плохо совместимы с жизнью. Откровенно говоря, я до сих пор в шоке, что после всего, что со мной случилось, могу вообще говорить с людьми. Не думай, что я драматизирую или имею в виду какое-то дружеское или бытовое предательство. Нет, со мной случилось такое, что… и придумать невозможно. Это слишком ужасно. В общем, не в этом суть. Суть в том, что любовь мне после такого не светила. Я не могла себя выносить. Свое лицо, свою личность, свое уродливое сердце. За свою жизнь я поняла, что все на самом деле стремится к гниению, а финалом становится разочарование, что я никогда не получу того, чего я тайно хочу, что этого просто не существует. Во мне нет ничего особенного: ни уникальной травмы, ни сложного образа мыслей, сердце у меня обычное, у меня все обычное, просто я не избавилась от этой детской привычки – тайно желать необычного. Чтобы справиться со своей депрессией, я перепробовала многое: ремесло, дружбу, тусовки, даже здоровое питание, – но никогда не пробовала любви. И я никак не могла убить в себе надежду, что вылечит меня только она. Ведь ее не могло существовать.

– Ты, когда говоришь на русском, – будто совершенно другой человек, – произнес он на выдохе, открывая руки для объятий. Я, уже поддавшись выработанному инстинкту, прижалась к нему.
– Лучше или хуже?
– Просто другая. Но мне нравится.
– Это главное. Знаешь, есть лингвистическая теория о том, что, когда говоришь на другом языке, ты будто становишься другой личностью.
– Да, понимаю. На шведском я дико стеснительный.
Может, в этом и секрет наших отношений: в нашем нейтральном global english, в том, что мы заранее стеснены в речи, в том, что у слов на английском нет выработанной эмоциональной связи. По сути, если мне скажут fuck you, это не заденет меня так, как русское «иди к черту».

– Дан, знаешь что? После общения с Клаесом и его друзьями я поняла, что это просто идиотский русский менталитет, который постоянно заставляет страдать и искать причины для тревоги. Все это, не знаю, может, это православие, может… Мы не верим в хорошее, понимаешь?
Не знаю, почему я так сказала, просто эта мысль крутилась у меня в голове последнее время. Клаес был позитивным, Клаес гасил все мои тревоги и искренне говорил, что все будет хорошо. Он вернулся вчера с работы и сказал: «Да, смена прошла хорошо. Мне нагрубил один клиент, но, кажется, у него просто был плохой день, поэтому я взял и нарисовал ему молоком рожицу. И поэтому день прошел хорошо».
Когда нам с Даной грубил клиент, у нас настроение портилось на весь день. Мы прямо задыхались от гнева всю смену, ни о каких рожицах молочных и речи не шло.

Я даже заистерила при нем. Сказала, что мне очень страшно, не знаю, почему, просто стало страшно. Он спросил, чего я боюсь. И я ответила: всего.
– А он?
– А он сказал, что я самая смелая девочка на свете, раз боюсь всего и продолжаю бороться со своим страхом ежедневно.
– Боже, из какого романтического фильма ты это взяла?
Странно говорить о нем в третьем лице и смотреть при этом в глаза. Плюс отношений с иностранцем: его можно обсуждать при нем же. Но иногда, когда он так смотрит на меня, мне кажется, что внутренне он все понимает.

Когда-то я пыталась написать шутку про зуб тупости. Мол, на самом деле в каждом из нас растет зуб тупости. Я в какой-то момент осознала, что мы – ужасно тупое поколение. И дело вовсе не в какой-то эрудированности, не в смартфонах, клиповом мышлении, нет. Дело в том, что все мы ужасно боязливые, закрепощенные. Мы не умеем говорить прямо, обмениваемся песнями и постим иносказательные выражения, надеясь задеть кого-то конкретного. Мы ходим на свидания, которые не называем свиданиями. Не признаемся в любви, а тратим все силы, чтобы скрыть свои чувства и привязанности.
В нас растет зуб тупости, и эта тупость делает нашу жизнь монотонной, ускользающей и жалкой.

Долгое время мне казалось, что в моем мозгу что-то атрофировано. Что ночью какой-то воришка вскрыл мне потихоньку череп и вырвал оттуда некий очень важный кусок, отвечающий за чувства. Я долго пыталась понять, что именно ощущаю, но дело в том, что я не ощущаю ничего.
Будто у меня тоннельное зрение. Точнее, какая-то вечная дистанция с происходящим. Словно я наблюдаю свою жизнь, будучи в скафандре и за стеклом, и совершенно в ней не участвую. Может, я как призрак из фильма «Шестое чувство»: не подозреваю, что уже мертва.
С того момента в школе я как будто никак не могу осознать, что существую.