Самое ужасное – я была впервые и безоговорочно влюблена и верила, что кто-то обязательно мне поможет.
Но никто не помогал. Стоило бы разозлиться, и первое время я злилась. Папа приезжал три раза, два из них – со своей новой женой. Мама приходила и сидела рядом на стуле, боясь посмотреть на меня. Какое-то время я думала, что они издеваются, но они были напуганы, просто напуганы.
Когда я впервые призналась маме что хочу покончить с собой, она ответила: «Яичницу будешь?».
Я думала, они обесценивают мою боль, просто игнорируют и я для них – пустое место. Но родители просто не говорили на языке этой боли, даже не догадывались, какой она может быть. У отца за жизнь была одна паническая атака студенческих времен, о которой он до сих пор рассказывает, округляя глаза. Дорогой папа, были времена, когда панические атаки бывали у меня по три раза в день: на завтрак, обед и ужин. И каждый раз они были такими же страшными, как и в первый.
И только спустя годы я осознала, что они не издевались надо мной. Они просто не понимали. Даже если бы и хотели понять, то не смогли. Этого просто нет в их словаре, в их мозгу. Они помогали по мере своих возможностей. Они были испуганы, ужасно испуганы, растеряны и сами стали малыми детьми. Я вспомнила себя восьмилетнюю, как гладила маму по голове, когда она плакала в подушку, потому что не знала, что еще можно сделать.
И я поняла: эта их странная, корявая забота, молчаливое сидение рядом, вся эта неловкость – это трогательно, но не более того.

Однажды у Ивы был завал с каким-то курсом касаемо эмоционального интеллекта. Эмоциональный интеллект – это такая новомодная ветвь околопсихологии, которая хорошо продается, но никак не доказана научно.
Заказчица предоставила материал и сказала, что на его основе нужно написать шестьдесят уроков. Набралось сорок. Клиент уперся. Двадцать пришлось выдумывать самим, чем и занималась Ива. И попросила меня помочь, выдумать несколько психологических приемов, которые якобы должны помочь стать счастливее.
Урок, которым я гордилась, назывался так: «Игра в комментатора».
«Уровень стресса или накал эмоций способен погасить вашу рациональную часть. Мы прекрасно знаем, что в тех профессиях, где всегда присутствует большой уровень стресса, необходимо организовать себя и не поддаваться накалу эмоций, но не все на это способны. Бывают ситуации, когда эмоции говорят за вас. Это может быть страх, паника или обида, если дело, например, касается ссоры с любимым человеком. Но есть простой и эффективный способ включить в себе рациональную часть в критический момент.
Он называется «Игра в комментатора». Думаю, всем вам знакомо чувство, когда вы смотрите фильм, а герой поступает нелогично. И вот вы уже кричите на экран: «Зачем ты туда идешь? Беги оттуда!» или «Почему ты просто не поговоришь с ним?». Вспомните такой момент. Это может быть какой-то сериал, фильм ужасов или романтический фильм.
А теперь включите этого комментатора. Представьте, что находитесь по ту сторону вашего критического момента. Вы дома, сидите на диване, у вас есть какая-то еда или чашка чая, а то, что с вами происходит, – происходит только на экране. Представили? Теперь не стесняйтесь и активно комментируйте происходящее.

Комментарии к ролику «Тома Станникова сейчас умрет от страха»:
ПЕРВЫЙНАХ!!!
Блин, ну она совсем тупая. Текать оттуда надо. Текать.
Он же дистрофик, еще и с капельницей, он ее угробить не сможет, надо нападать. И плевать на этот контракт, жизнь важнее.
Ха-ха-ха, ор выше гор.
Блин, Акселя просто никто не понимает. Надо помочь ему.
Таких расстреливать надо сразу, пока не кинулся.
ДА БЕГИ ТЫ УЖЕ ОТТУДА. ИДИ К КЛАЕСУ. СПРЯЧЬСЯ У НЕГО.
Блин, вот тупая, надо звонить в полицию и говорить, что тебе угрожают.
Героиня, конечно, невероятно бесит. У нее вообще есть мозг?
Я работал с психически нестабильными людьми. У парня налицо не только депрессивное, но и нарциссическое расстройство, плюс социопатичные повадки. Таким нельзя отвечать агрессией. Лучше подыграть.
У меня так брат умер.
ВОТ! ЯРКИЙ ПРИМЕР ЕВРОПЕЙСКОГО МЕНТАЛИТЕТА. ОНИ В СВОЕЙ ЕВРОПЕ СОВСЕМ ОФИГЕЛИ.

К слову, заказчице урок понравился. Только потом действующий психолог объяснил мне, что это вообще не то чтобы работающий прием, а как раз калечащий.

Аксель, худющий и костлявый, устроился рядом. Я положила голову ему на грудь и обняла, чувствуя всю зажатость и неловкость. От него агрессивно несло каким-то мужским гелем для душа, с едким и сильным запахом. Спустя пару минут его рука несмело обвила мое тело, как-то осторожно касаясь кончиков волос.
– Ты типа никогда не нежился?
– Нежился?
– В английском есть отдельное слово для этого – cuddling. Ну, вот эти обнимашки и все такое.
– Я не по обнимашкам, – он говорил так, будто реально переживал шок. – И от тебя несет по́том.

Тома: Вот я и пытаюсь выяснить, кто именно у меня появился. Он еще и швед, так что я не могу разобраться, это вежливость или флирт.
Ива: А почему не спросить напрямую?
Тома: А потому что, когда советуешь кому-то сделать что-либо напрямую, все звучит правильно и логично. Не тебе же смотреть человеку в глаза, бояться ответа и понимать, насколько тупо и истерично ты выглядишь.
Ива: Докрути – и получится хорошая шутка, очень жизненная. Только у меня таких проблем не было, я всегда спрашивала в лоб.
Тома: Поэтому у тебя и Аспергер. Нормальные люди не разговаривают ртом, они устраивают чертово расследование в стиле Ненси Дрю, чтобы понять, какие у них отношения с человеком, и делают любую херню, от многозначных сториз до дебильных реплик, чтобы это выяснить.
Ива: Вот да. Примерно такая шутка. Я знала девушку, которая вручную скрыла сториз от трехста человек, чтобы их видел только определенный парень.
Тома: И там наверняка она очень палит место, в котором сидит, или показывает, что тусуется, или – мое любимое – плачет.
Ива: Да, она говорила, что постила в сториз просьбу о помощи открыть банку хумуса, которую не могла открыть четыре дня, или что-то вроде «кто-нибудь хочет со мной на эту выставку?».
Тома: И что? Он отвечал?
Ива: Нет.
Тома: А напрямую спросить нельзя было?
Ива: Ты заметила, как сама себе противоречишь?
Тома: Ну, спросить «а не мой ли ты бойфренд», и в кино пригласить – это большая разница.
Ива: Не особо, честно говоря. В обоих случаях сразу понятно, что тебе этот человек нравится.
Тома: Какая ты умная. Аж бесит.

Помню, как одна девочка на стендапе сказала: «Я пью фенозепам, чтобы не делать своему парню мозги». И я подумала: «Вау, вот это лайфхак. Это действительно хороший способ спрятать весь невроз, ведь, будучи влюбленным, ты всегда боишься потерять, постоянно накручиваешь себя, постоянно в стрессе».
Но разве это не бред? Принимать фенозепам, чтобы не нервировать своего парня, чтобы заглушить свои переживания и не делиться с ним?
В нас растет зуб тупости, и этот зуб тупости давит нам на язык и не дает говорить. Этот зуб тупости растет так, что прорастает в мозг и сердце.

– Я взял курс русской литературы в колледже. Обожаю Достоевского, – произнес он с явным восторгом.
Великого русского классика я знала по школьной программе и по редким колким замечаниям Даны, писавшей по нему курсовую. Я помогала ей переводить для работы какую-то литературоведческую статью с английского языка, поэтому сказала без запинки:
– Да, учитывая тот факт, что он фанат БДСМ, фраза «тварь я дрожащая или право имею» приобретает другой оттенок, да? Я бы даже сказала, целых пятьдесят оттенков.
Мой собеседник удивленно раскрыл глаза, а потом громко рассмеялся. Это был смех на грани истерии, и я обожала такой смех. Звонкий и безудержный, не знающий стеснений, смех свободный и раскрепощенный, смех, заявляющий о себе, искренний, в конце концов.

Сладкий мальчик-бариста, непревзойденная классика. Но он действительно был очень даже ничего, особенно когда кривое отражение задорно мне подмигнуло. Что ж, я покраснела так, что моментально согрелась. Можно даже кофе не брать.
Он невинно спросил:
– Говоришь по-английски?
– Да, – не так уж уверенно протянула я, как будто за все время в Москве моим скромным заработком было вовсе не репетиторство английского.
– Туристы редко бывают в этом городе.
Я поймала себя на мысли, что всего этого не могло произойти в России. В каком-нибудь фильме – да, в книге – да, пожалуйста, но в российском быту – нет. Сколько бы я ни заглядывалась на симпатичных бариста в новомодных кофейнях на Покровке, никто не шел на контакт. Я с удовольствием отметила кинематографичность момента: я в расстроенных чувствах, дружелюбный бариста-красавчик. Стоило ли это потери места в «Гагарине»? В тот момент радости во мне было столько, что я сказала бы «да», наплевав на разумные доводы.

Все было серьезно. И это доходило до меня сложнее. У меня были контракт, билет туда и обратно, даже собранный чемодан и аванс на запасной дебетовой карте, которую я хранила на черный день, не подозревая, что каждый день может быть черным.
Я боялась, но знала, что особого выбора у меня нет. Мне необходимо уехать из Москвы, вырваться из этого окружения протоптанных дорожек однотонных заунывных мыслей. Нужна короткая встряска. Обычно среднестатистический москвич, не имея должных финансов, уезжает на выходные в Питер. «Сапсан», три часа – и уже другая Вселенная. Тошнотворная, с желтой достоевщиной, избитая и затертая, полная призраков прошлого. Так что это был не мой вариант.

Прежде чем автобус тронулся, толстый румяный водитель встал между рядами, чтобы сказать:
– До того как мы отправимся, хочу напомнить кое-что. В салоне пить и курить запрещается всем, кроме водителя.
Он произнес еще пару шуток, банальных донельзя. Разномастные пассажиры в салоне, от мужиков-грузин до компании молодняка, которая ехала на выходные нажраться, рассмеялись.
Одна старуха расхохоталась и произнесла:
– Смешно. Хороший выйдет проповедник.
Меня тогда проняла злость. Неужели всем сойдет и такое? Низкосортное, тупое, в лоб? Как они могут смеяться над этим, когда в стендап-клубах все корпят над другим юмором: сложным, болезненным, без блоков, с ударными битами, непростым материалом, зрелой комедией? Почему все хавают это?
Моя злость была ревностная, я злилась из-за несправедливости. Смех стал валютой, которую нужно заслужить долгим трудом.

Плюсом стендапа стало то, что он вынуждал меня держать руку на пульсе. Реальный мир снова стал мне интересен как инфоповод и подспорье для шуток. Я снова начинала интересоваться жизнью, выискивая материал во всем: от новостей до странных прохожих на улицах. Мой мозг начал работать иначе. Он стал генерировать мысли, докручивать, перерабатывать.
Смех похож на наркотик. Когда употребляешь много комедии, у тебя вырабатывается толерантность, как к таблеткам. Теперь Карлин казался скучным, банальным и простым на фоне экспрессивного Бернэма. Шутки о том, какие мужчины и женщины разные, были как белый шум. Мне уже недостаточно, мне нужно больше и сложнее, нужно думать, чтобы понять, и только потом смеяться.