Цитаты из книги Рыбы

Нет ли чего-то такого, что и не смерть, но и не здесь?

Чем дольше стремишься к эфемерному свету, тем шире раскрывается пустота с другой стороны.

Что, если все естественно? Что, если нет ни неправильного, ни правильного в том, кого ты любишь, кого желаешь, к кому тебя влечет? Если воля вселенной есть воля вселенной, если все происходит как происходит, тогда не получается ли так, что все, что бы ты ни делал, правильно?

Говорят, иногда хорошее самочувствие случается, когда ты ближе всего к суициду.

Разве кто-то где-то сказал, что жизнь – для радости, а не для страданий?

Вот это мне и было нужно – обилие мужчин. И тогда потребность в каждом сойдет на нет.

Влюбиться в сирену означало обречь себя на верную смерть, но, возможно, эта любовь и была высшей: умереть в чувстве. То было величайшей аннигиляцией – высшей целью, – и сами по себе сирены не были злом. Они просто награждали людей величайшим даром из всех, которыми владели: умереть, опьяненным любовью и желанием. Разве не лучший путь к смерти?

В тебе есть что-то такое. Ты знаешь о смерти, ты сознаешь ее, а большинство людей этого не понимают. Но ты не убийца. Ты – мягкая тьма.

Я чувствовала, что просить об этом глупо. Может быть, человеку нельзя просить так много? Разве кто-то где-то сказал, что жизнь – для радости, а не для страданий? Может быть, смысл как раз в страдании? Но я не хотела больше страдать. Не могла больше это выносить. Я понимала это ясно. Потому-то и пыталась быть счастливой, даже если это означало еще больше страданий.

Я ненавидела их. Ненавидела их легкость во всем. Ненавидела их дефицит одиночества. Ненавидела их понимание времени как чего-то лениво растянувшегося вдаль, чего-то, с чем можно играть, как будто для них никогда не наступит поздно – ни сегодня, ни в жизни вообще.

У меня самой сложились очень непростые отношения с пустотой, бессодержательностью, небытием. Иногда мне хотелось просто заполнить ее – я боялась, что, если не сделаю этого, она съест меня заживо или убьет. Но иногда мной овладевало желание полностью раствориться в ней – прекрасной, молчащей стертости.

Возможно ли, что на этой земле есть люди, которые ни разу не останавливались хотя бы на мгновение, чтобы сказать: а что есть все?

Чувства – роскошь для молодых или тех, кто покрепче меня, кому легче быть человеком.

– Когда вы говорили, что довольствуетесь положением одиночки, что человек может обходиться без пары, вы говорили это серьезно? – Ох, Люси. – Доктор Джуд покачала головой. – Потому что я чувствую, что это ложь. По-моему, каждый кого-то ищет. А если кто-то говорит, что нет, то только притворяется.

После всей пустоты и ничтожности бытия эта фантазия стала бы тем, ради чего стоит жить. Когда увлекаешься чем-то без остатка, забываешь о последствиях и уже не принимаешь во внимание другую сторону.

Водяной, рыбное филе – кем бы он там ни был, я воспринимала его как серфера, который беспокоится из-за пустяка. Как кого-то, кто может запросто и в любое время повернуться и исчезнуть в ночи.

Мы не такие, какими показаны в мифах о сиренах и тому подобном. Мы не пытаемся ни убивать людей, ни заманивать и держать их в плену. Мы не такие, как показано в «Одиссее». Это Гомер нас опорочил. Но мы на самом деле живем очень, очень долго. Сотни лет. Внешне остаемся такими же, какими были примерно в двадцать с небольшим. Наверно, все дело в соленой воде. В каких-то отношениях она нас сохраняет.

– Мучить себя – это тоже сексуально, если делать все правильно. У него что, шутки такие? Или заигрывает?

– На мой взгляд, пропуски – это вроде напоминания о том, что в любви случается разъединение. Люди просто исчезают