Рассказ о самом главном

Залеченные сном мысли проснулись, заныли.

Атилла ждал -- ушами, глазами, как на охоте...

...распухший как тесто человек...

...на стене висел строгий плакат: "Просят отнюдь граждан на столах не разлагаться". И под плакатом сидел человек, в кепке, как судьба -- одинаково равнодушный к разложению, к смерти, к любви и к прочим гражданским состояниям.

...бумажная Маша.

...гигантский каменный фаллос Трафальгарской колонны.

...мумийном декольте...

Мамай был двадцатипятилетне влюблен...

... голова висела, как кран у распаявшегося самовара...

Всё было так, как-будто ничего не случилось. Солнце, не оглядываясь, летело. Сотни солнц сверкали в золоте, в камнях, ожерельях, браслетах у ювелиров на Виа Сакра. Тонкие шелковые женщины останавливались перед витринами. Они вели на привязи маленьких собачьих уродов. Это было в моде. На углах у меняльных контор нельзя было пройти. Здесь была лихорадка. Курс римских денег сегодня понизился. Здесь покупали и продавали. Татуированный голубоглазый островитян медленно шел через толпу.

Мрамор миссис Лори розовел: это так нужно — извне получить подтверждение, что ты — счастливая...

Если бы государство насильно вело слабые души единым путём — не пришлось бы прибегать к таким печальным, хотя и справедливым мерам...

Было назначено в половине десятого — и совершенно правильно: всякий культурный человек должен иметь время побриться и позавтракать, и в том, что назначено было в половине десятого, только сказывалось уважение одного культурного человека к другому — хотя бы и преступному.

Сесили — та раскраснелась от вина и боролась с О’Келли из-за четвертой пуговицы: три пуговицы на блузке она позволила расстегнуть, но четвертую... .

— Нет, это неприлично, — с серьезной и невинной физиономией пасхального барашка отвечала Сесили.

— Но отчего же именно четвертую неприлично? — хохотал О’Келли. — Отчего же три было можно?

И бог знает к чему — рассказывал О’Келли про свою тетю Иву: на старости лет поперхнулась умом и стала питья бояться — как бы не выпить какую бациллу. Бациллу не выпила — а от непитья померла очень скоро.

— Послушайте, Кембл, будем же серьезны... — О’Келли стал серьезен, как всегда, если говорил несерьезно. — Не забывайте, что мы — высшая порода интеллекта — адвокаты, и поэтому — наша привилегия — лгать. Ясно же, как день: животные — представления не имеют о лжи; если вы попадете к каким-нибудь диким островитянам, то они тоже будут говорить только правду, пока не познают европейской культуры.

О’Келли рассказывал про Париж, про какой-то надувной чемоданчик, купленный в Париже, — специально для надувания английских законов.
— ...Без багажа ведь с дамой у нас в гостиницу не пустят. И вот вы вытаскиваете из кармана, надуваете — пффф — и великолепный чемодан. В конце концов, роль закона не такая же ли, как роль ваших платьев, сударыни? Ах, извините, ваше преподобие...

Так мечталось князю. Так все дальше в серебряные леса уходил князь от скучной правды.

Всплеснула Чеботариха руками, запела сладко-жалобно:
— Ах, сиротинушка ты моя, ах, бессчастная! Из дому — сына родного, а? Тоже отец называется...
Пела — и за руку волокла куда-то Барыбу, и тоскливо-покорно Барыба шел.
— ...И добру-то поучить тебя некому. А враг-то — вот он: украдь да украдь цыпленочка — верно?

Но кто поймет до конца женскую душу, где – как буржуазия и пролетариат – рядом живут мать и любовница, заключают временные соглашения против общего врага и снова кидаются друг на друга?