Рассказ о самом главном

Ганька говорила, смеялась только с Трофимом Иванычем, а если оставалась вдвоем с Софьей, она молчала, топила печку, мыла посуду, разговаривала с кошкой. Только иногда медленно, пристально наплывала на Софью зелеными глазами, явно думая что-то о ней, но что? Так, уставясь в лицо, смотрят кошки, думают о чем-то своем – и вдруг становится жутковато от их зеленых глаз, от их непонятной, чужой, кошачьей мысли.

Люто замороженный, Петербург горел и бредил.

В гости бабу еще - туда-сюда, пустить можно. А в себя уж - ни-ни. В себя пустил - пропал. Баба - она, брат, корни - вроде лопуха пускает. И не вывесть никак. Так лопухом весь и зарастешь.

Трофим Иваныч весь сморщился, забился в какой-то угол внутри себя, так молча стоял минуту. Потом с корнем выдернул ноги из земли и ушёл в комнату.

С прищуренным глазом, без бороды - лицо у него было озорное, как у цыганёнка, очень много зубов, весёлых, жадных. Ганька сидела румяная, она прятала глаза и только исподлобья, зеленовато, чуть покосилась на Софью.

Вечером было непрочно, светло, метались ласточки.

Колышется, свертывается, развертывается голубой холодный сполох. Сверкает снежный наст, на снегу -- перепутанные тени от оленьих рогов. У Кортомы перед воротами стоят, запряжены, легкие кережки: нынче Кортома трогается в Норвегию за товаром. В рваных малицах, с зелеными под сиянием сполоха лицами, стоят, провожают.

С длинностволой принаследной отцовской пищалью Марей целыми днями бродил в лесу. Тихий день -- и издалека слышен в лесу голк людской, стук топоров -- с лопской поляны. Ветреный день -- и поют золотые листья прощальную песню, срываются, крутятся -- и за каждую веточку: еще хоть бы секунду...

Холодный серебряный вечер. Вверху -- месяц, и внизу в воде месяц, а кругом -- оклад старого, кованного чешуйками серебра. Чеканены по серебру -- черные, молчаливые карбаса -- черные иголочки-мачты, черные человечки -- мечут в серебро невидимый ярус. И только плеснет весло, проскрипит уключина, прыгнет пружиной -- плашмя шлепнется рыба.

Всякое утро Пелька меняла примятый мох. Всякое утро, напевая, навораживая, плела свежий можжевельный венок, вчерашний - вешала на стены. Может быть, зеленые венки - жертва Богу. Может быть, зеленые венки - счет дням и ночам: с зажмуренными глазами дни и ночи мчались сквозь чащу, сквозь белое бессонное солнце, мимо тихих лесных озер.

Дует морана, напирает лед сызморя. Грохот, гул. Льдины блестят на солнце, лезут друг на дружку: бешеные от любви весенние звери. Играючи, царапаются: на дыбы - грызут - опрокинулись - и вдребезги: одна белая пыль. Пусть в пыль: все равно. И новые - лезут, торопятся гибнуть - еще радостней.

Хэмпстед-парк до краев был налит шампанским: туман легкий, насквозь проволоченный острыми искрами. По двое тесно на скамеечках, плечом к плечу, все ближе. Истлевало скучное платье, и из тела в тело струилось солнцевое шампанское. И вот двое на зеленом шелке травы, прикрытые малиновым зонтиком: видны только ноги и кусочек кружева. В великолепной вселенной под малиновым зонтиком -- закрывши глаза пили сумасшедшее шампанское.

У Потифорны часы – Бог их знает: с той поры как для лучшего ходу был привязан к гире старый утюг – что-то стали часы лукавить.

Следует знать, что до Октара той страной владел брат его Мудьюг, который умер, оставив после себя двух сыновей. Но так как эти сыновья были еще малолетними, то вместо них правителем стал Октар. Имена этих сыновей Мудьюга: Атилла и Бледа. Утверждают, что имя одного из них -- Атилла -- происходит из слова, означающего на их языке "железо"...

Все у нас теперь, по силе времени, - говорит Тимоша, - дело торговое, тем только и живём. Купец селедкой торгует, девка утробой торгует. Всяк по-своему... Все - товар.

Сапожник Федор проповедовал о скором Страшном суде. По желтой лысине у него катились крупные капли пота, синие безумные глаза блестели так, что от них нельзя было оторваться. «Не с неба, нет! А отсюда, вот отсюда, вот отсюда!» – весь дрожа, сапожник ударил себя в грудь, рванул на ней белую рубаху, показалось желтое, смятое тело. Он вцепился – разодрать грудь, как рубаху, – ему нечем было дышать, крикнул отчаянным, последним голосом и хлопнулся об пол в падучей.

Софья чувствовала, как из неё текут тёплые слёзы, тёплое молоко, тёплая кровь, она вся раскрылась и истекала соками.

Торговала на базаре Потифорна, Псалтырь читала, всякую боль заговаривала: от грызи, от срыву, от свербежа, от сглазу, от всего облегчить могла на все руки.

...месяц всю ночь разгуливал над парком с моноклем в глазу и поглядывал вниз с добродушной иронией фарфорового мопса.