Wild Swan

Ее отношение к чудовищу подпитывалось кротостью, к которой он себя сурово принуждал, благодарностью, мелькавшей при взгляде на нее в его нечеловеческих глазах, и тем, как храбро он совладал с безысходностью своей жизни.

Задайте себе вопрос: имея такую возможность, наложили бы вы заклятие на красивого до неприличия спортсмена и его возлюбленную из рекламы женского белья или на чету кинозвезд, обещающих соединением своих ДНК дать начало новой человеческой породе? Может, вас слегка раздражает исходящая от них аура счастья и процветания, бесконечность открытых перед ними возможностей? Или даже иногда бесит?
Если ответ «нет», вам повезло.

Младший из сыновей – зная, что ему никогда не быть королем, – в семнадцать сбежал из дома и попытался вести жизнь барда и трубадура в соседнем королевстве, но его скромный дар не вызвал интереса у тамошней публики. Меньше чем через год он вернулся, исхудалый и оборванный, и решил, что его вполне устроит существование принца, сочиняющего стихи и исполняющего песенки на домашних дворцовых представлениях.

Когда она впервые предстала перед ним в день свадьбы, даже несмотря на искусно сшитое подвенечное платье в глаза бросались ее грузная полнота, выпирающий бугром лоб и крошечная запятая носа. Отец с суровой решимостью купца, готового пойти до конца, лишь бы не упустить сделку, волок ее, как баржу на буксире, к соборному алтарю. И вот это лицо, эти мужественные плечи и широченные бедра принцу предстояло видеть изо дня в день всю оставшуюся жизнь.

разве бывает зрелище печальнее, чем состарившийся леденец?

К шестому десятку он сделался ироничным и как бы вроде неунывающим, какими бывают обычно люди, слишком многое в этой жизни повидавшие.

Вот и сказке конец. «Жили долго и счастливо» – выпал общий, неумолимый, как нож гильотины, приговор всем ее персонажам.
Точнее сказать, почти всем.

когда она потянулась к его покрытой струпьями, кровоточащей руке, он узнал ее пальцы за мгновение до того, как они его коснулись, – так собака за квартал чует приближение хозяина. Он испустил животный стон, который мог с равным успехом выражать как исступленный восторг, так и непереносимую боль, а то и, будь такое возможно, одно и другое вместе.

Трижды побывав замужем, ты острила в разговорах с подружками, мол, каждый раз казалось, что вот оно, дно, но тут выяснялось, что на лифте любви можно спуститься еще на несколько этажей.