Цитаты из книги German War

До войны Министерство иностранных дел Германии на протяжении месяцев занималось сбором сведений, способных оправдать вторжение. В данном случае спонтанные всплески этнического насилия на приграничных территориях в первую неделю войны служили подлинными свидетельствами, которые представлялось возможным раздуть и повернуть выгодным для дела немцев образом. В ноябре 1939 г. Министерство иностранных дел поспешило выпустить книгу в несколько сотен страниц с более чем сотней фотографий с доказательствами злодеяний поляков. Тщательно подобранные снимки предназначались для создания сильного эмоционального впечатления: несчастные жены и матери, тихо плачущие в домах или около нагруженных телами мертвецов телег; кричащие фото расчлененных или, судя по позам, убитых явно после изнасилования женщин;дети с размозженными головами; тела людей, подобные обнаруженному ветерану Первой мировой на столе в мертвецкой, с протезом вместо ноги до бедра и с лицом, изувеченным до полной неузнаваемости. ...

Насилие было вполне настоящим, особенно в северных районах Познани, вокруг Бромберга, где этнических немцев действительно убивали главным образом польские солдаты, которые считали, что в них стреляли из каких-то домов с жильцами из немцев, или при обысках – когда искали нацистские флаги и прочую символику. Едва запущенный механизм насилия в польских селах немецкие солдаты действительно наблюдали, но не с таким размахом, как трубила германская пропаганда, утверждая о централизованно спланированных польским государством акциях депортации и геноцида. Даже отдел вермахта по расследованию военных преступлений обнаружил лишь свидетельства спонтанного и никем не координированного насилия, причем, как выяснилось, в некоторых польских частях даже предупреждали этнических немцев о настроениях в войсках, идущих следом.

Геббельс теперь жаловался: «Воздействие писем с фронта, которое считалось чрезвычайно важным, ныне следует расценивать как более чем вредное… Солдаты наводят совершенную смуту, когда описывают огромные сложности условий, в которых воюют; нехватку зимних вещей… недоедание и перебои с боеприпасами». Геббельс требовал от военных с их Верховным главнокомандованием издать для войск соответствующие инструктивные материалы, признавая между тем, что перед лицом такого вала жалоб режим, по сути, «беспомощен». События подтвердили его правоту. Официальные «Указания личному составу войск», поступившие на фронт в марте 1942 г., побуждали военнослужащих выступать в роли пропагандистов для внутреннего фронта и помалкивать о худшем, предупреждая их: «Любой, кто жалуется и выдвигает обвинения, не есть настоящий солдат». Выборочная цензура военной почты лишь подтверждала факт: ничто не способно заставить солдат перестать писать домой о нежелательных вещах

К концу лета конфликт с партией исчерпал себя, и 14 сентября епископ Мюнстера издал громкое святительское послание с благословением войны против «еврейского большевизма». Гален утверждал, будто война носит оборонительный характер. Среди «соотечественников» ни один политический лагерь тем летом не мог перещеголять другой в нацистской пропаганде, так как болезненно ревнивые друг к другу претенденты на господство над душами немецкой нации вновь сумели поладить друг с другом. Их всех объединил антибольшевизм

В своей версии патриархальной семьи образца 1950-х гг., выступающей основой всего и вся, западные немцы стремились компенсировать длительную паузу в прерванном обычном бытии. Нельзя назвать нетипичным случай, когда, обеспечив наконец экономические основы семейной идиллии, родители вдруг обнаруживали, что не знают, о чем рассказать детям. Сами они могли и дальше верить в то, будто «всё было оправдано», однако во многих семьях между поколениями вырастали новые барьеры. В то время как молодежь задавалась вопросом, почему немцы ввергли весь мир в такое ужасное бедствие, старшее поколение попрежнему оставалось в плену пережитой катастрофы.

Прислушиваясь к разговорам на улицах восточного пригорода Фридрихсхаген на исходе апреля, когда еще полыхали бои за центр Берлина, Лизелотта Гюнцель испытала неприятное удивление от того, сколь стремительно меняли люди политическую ориентацию, «проклиная Гитлера». «Заснули и проснулись. Вчера они все нацисты, а теперь уже враз коммунисты. Из коричневой шкуры в красную, — отметила в дневнике 17-летняя девушка, решительно заметив: Я буду держаться подальше от всякого партийного восторга. В лучшем случае стану социал-демократом, как родители». Когда распространились известия о самоубийствах Гитлера и Геббельса, люди почувствовали себя брошенными руководством; их охватили ярость и возмущение, а заодно и ощущение, будто жизнь под пятой диктатуры освобождает любого от личной ответственности за все случившееся.

К середине мая Герта фон Гебхардт больше уже не боялась днем ходить по улицам одна; сошли на нет и ночные визиты вламывавшихся в подвалы и квартиры советских солдат. Теперь если кто и терроризировал мирное население, то только «соотечественники» — немцы очутились перед лицом новой волны преступности, но на этот раз со стороны земляков. По впечатлению Гебхардт, «любой русский при желании легко обзаводился подружкой». «Многие разгуливают под ручку... В общем и целом, все очень довольны. Русские отличные ребята», — написала она не без иронии, равно как и не без удивления.

17 июля 57000 немецких военнопленных маршем прошагали по улицам Москвы в ходе беспрецедентной демонстрации советской победы и в качестве акта осмеяния расистского высокомерия противника. Им еще повезло. Тем летом многие солдаты Красной армии убивали захваченных немцев прежде, чем те успевали попасть на пункты приема военнопленных. Молодая военнослужащая Красной армии даже годы спустя помнила, как сослуживцы закалывали штыками пленных. «Я ждала, — вспоминала она, — долго ждала момента, когда их глаза взорвутся от боли. Зрачки. Вам страшно слышать такое? Думаете, жестоко? А если бы вы знали, что они разожгли большой костер посреди села и перед вашими глазами бросили туда вашу мать? Вашу сестру? Вашу любимую учительницу?»

Призыв лютеран к покаянию мало чем отличался по тону от святительских посланий к пастве, рассылавшихся католическими епископами в Рейнской области. Как католики, так и лютеране возлагали вину за страдания, выпавшие им из-за войны в воздухе, не столько на противника, сколько на безбожный материализм и высокомерное обмирщение. Обе конфессии призывали германский народ вернуться к Богу.

Подобный посыл не очень подходил для сообществ переживших бомбежки. Если гибель на поле боя находила людей где-то далеко-далеко, а в письмах многое опускалось и последние минуты жизни бойцов на фронте принимали пиитический образ солдата, умирающего на коленях у товарища, то реальность смерти под бомбами не вытеснялась с легкостью из сознания и не поддавалась сакрализации. Слишком многие видели валявшиеся на улицах конечности или ходили опознавать полуголые, обгорелые и изувеченные трупы в моргах. Знакомый язык или набор ритуальных действий не подходили для выражения всего пережитого населением северо-западных городов Германии. Мало кого утешал блеклый посыл религиозного покаяния. Он не давал выхода гневу и ярости, как не сулил и защиты. Посещаемость протестантских приходов в Гамбурге снова резко понизилась.

После трех массированных налетов на Кёльн в конце июня и в начале июля 1943 г. архиепископ Фрингс созвал католический клир на особое совещание. По словам осведомителя гестапо: «Общее мнение духовенства сходится на том, что бомбежки не сопровождаются новым приливом религиозности. Перед угрозой самому существованию люди становятся похожи на животных, обращаются к основным инстинктам». Теологи и религиозные вожди всех христианских деноминаций питали надежды на «духовное возрождение» нации, точь-в-точь как во время Первой мировой, но со страхом убеждались, что становятся свидетелями триумфа «материализма».