Цитаты из книги Vipers' Tangle

У нас какое-то роковое стремление упрощать облик другого человека, отбрасывать все черты, которые смягчили бы уродливый его образ, создавшийся в нашем представлении, и сделали бы более человечным его карикатурный портрет, который мы рисуем нарочно, для оправдания своей ненависти…

Моё сердце – это клубок змей, они его душат, пропитывают своим ядом, оно еле бьется под этими кишащими гадами.

«Ненавидеть только самого себя, и больше никого…»

Но ведь одинокий человек не может всегда хранить веру в себя. Нам надо, чтоб возле нас был свидетель нашей силы – кто-нибудь, кто ведет счет нанесенным ударам, отмечает удачи, неудачи и увенчивает нас лаврами в день победы.

Не думай, что я держусь о себе очень высокого мнения. Я хорошо знаю своё сердце, — моё сердце — это клубок змей, они его душат, пропитывают своим ядом, оно еле бьётся под этими кишащими гадами. Они сплелись клубком, который распутать невозможно, его нужно рассечь острым клинком, ударом меча: «Не мир, но меч принёс я вам».

Я принадлежу к той породе людей, про которых говорят, что у них нет молодости. Неприятно смотреть на угрюмого малого, когда в нём совсем нет юной свежести. Одним уж своим хмурым видом я замораживал людей. И чем лучше я это сознавал, тем больше мрачнел. Я никогда не умел одеваться, выбрать галстук, красиво завязать его. Никогда я не умел беззаботно отдаться минуте веселья, посмеяться, подурачиться.

Эх, пожить бы еще немного и все, все пустить по ветру! А потом умереть, не оставив ровно ничего, — так, чтоб нечем было заплатить за нищенские похоронные дроги. Но ведь я всю жизнь дрожал над каждым грошом, столько лет скаредничал, утоляя свою алчность, — и где же мне, в моем возрасте, научиться проматывать деньги?

Как странно, что в начале жизни, когда человеку выпадает немножко счастья, внутренний голос не предупреждает его, не говорит ему: «Живи ты хоть до ста лет, не знать тебе иной радости, кроме вот этих немногих часов. Наслаждайся же ими, выпей чашу счастья до дна, больше тебе уж ничего не достанется. Встретился на твоем пути родник счастья, помни — это первый и последний. Утоли жажду раз и навсегда, больше тебе пить не придется».

Большинство людей сближается меж собой не по выбору, так же как не выбирают себе соседей деревья, а просто вырастают случайно друг возле друга и переплетаются ветвями лишь потому, что они разрослись.

Да, надо отдать справедливость к смерти, - ко мне она не подкрадывается по-воровски. Она уже несколько лет открыто бродит вокруг меня, я слышу ее шаги, чувствую ее дыхание.

Нет, я не испытывал ревности во время твоей исповеди. Но поймешь ли ты, что она разрушила во мне?

"... Но ведь в чем ужас старости? Старость — это итог всей нашей жизни, окончательный итог, в котором не изменить ни одной цифры..."

Ах, это ожидание какого-то важного, необыкновенно нужного, радостного письма, - оно так живуче, все переживает в душе человеческой; вот вам доказательство, что надежда в нас неискоренима.

Не верю я в ваш вечный ад. Зато знаю, что такое проклятый, окаянный грешник здесь на земле, заблудший человек, который куда бы он ни пошел, идет ложным путем, человек, путь которого всегда был ложным; неудачник, не умевший жить – не в житейском понимании смысла этих слов, а в глубоком их смысле.

"Может быть, вас и тошнит от таких, как я, а всё же я существую".

не для вас, праведников, твой бог сходил на землю, а ради нас, грешников.

Встречались мы только в часы, отведенные по супружескому ритуалу для привычного акта плотского сближения, в котором мужчины и женщины бесконечно далеки душою друг от друга.

У меня нашлись почитатели, мне приятно было слыть их главой, хотя в глубине души я презирал их не меньше, чем богатых буржуа. Я злился на них за то, что они простодушно раскрывали те жалкие побуждения, которые руководят ими в жизни, – точно такие же побуждения были и у меня самого, что заставляло меня вдумываться в свои чувства.

Постоянно я приносил своим близким жертвы, отравлявшие мне жизнь, и чувство горькой обиды, которое они оставляли в душе, не только не утихало со временем, но возрастало и крепло от воспоминаний об этих жертвах.

Теперь во мне всё, даже голос, даже движения, даже смех - принадлежат тому чудовищному уроду, которого я противопоставил миру, уроду, которому я дал своё имя.