Но главное - замечательное приключение: как я красиво умру, и меня будут обожать. Три года назад у одной знакомой девочки, пятнадцатилетней тогда, была анорексия. Она мечтала исчахнуть - как сухой лист на ветру, так она говорила, - медленно угаснуть до смерти, и все будут её жалеть и винить себя, что не понимали её. Вот примерно также.

Но что плохого в решительной констатации очевидного? Благополучие - социально. Сложная сеть отношений с членами семьи и друзьями - критическая составляющая.

«Ей не нравилась в людях жалость к себе, и она себе этого не позволит.»

Что еще хуже — особая обида, припасенная годами для некоторых женщин, — углы рта у нее начали опускаться с выражением постоянной укоризны. Уместно у судьи, который хмурится со своего трона на адвоката. Но у возлюбленной?

Он уйдет от нее, а мир будет жить как жил.

Как правило, не в ее компетенции было отправлять людей в тюрьму, и тем не менее иногда посещала праздная мысль, что могла бы отправить, пока не поздно, всех этих персонажей, пожелавших в ущерб детям более молодую жену, более богатого или менее скучного мужа, более комфортабельного района, свежего секса, свежей любви, нового мировоззрения, новой красивой жизни. Всего лишь погоня за удовольствиями. Моральный китч.

Она тихо сказала:
– Ты уже спишь с ней?
Он знал, что на трудный вопрос лучше всего ответить вопросом.
– Ты думаешь, мы стары? В этом дело?

To be the object of general pity was also a form of social death