Najdłuższa podr?ż

– По крайней мере ты в состоянии шутить.

– Нетрудно шутить, когда все в прошлом. Хотя я не стану отрицать, что мне было больно, [когда я узнала об измене Брайана].

— Я вот считаю, что парень не должен изменять. А у Брайана, очевидно, иные взгляды.

– Ты хочешь посидеть со мной у озера?

– Реку ты уже видела.

София посмотрела по сторонам и вновь повернулась к нему.

– И мы опять будем сидеть на раскладных стульях в кузове?

– Можем посидеть на крыльце. Ну или у озера есть чудесное местечко.

Люк взял бутылку.

– Ты понимаешь, что для меня это [японские названия видов суши] звучит как набор звуков?

– Анаго – это угорь, – объяснила София.

Бутылка замерла в воздухе.

– Угорь?…

– Ну, и что я буду есть?

– Много всего. Мы попробуем анаго, ахи, аджи, хамачи… и еще что-нибудь.

– Вряд ли… что бы она ни говорила, я сомневаюсь, что она правда так считает. По-моему, Марсия хочет чего-то настоящего, но просто не может найти единомышленника.

– Люк умеет держать слово, – ответила София, и, словно в знак доказательства, у девушки зазвонил мобильник. Увидев на экране номер Люка, она схватила телефон и спрыгнула с кровати.

Будучи их сыном, я старался не принимать ничью сторону.

В конце концов, для отца ужасы войны остались абстрактными, а для матери, которая, как и Рут, потеряла родных и близких, – личным опытом. Начав с разной реакции на эти катастрофические события, мои родители постепенно стали отдаляться друг от друга – и так продолжалось до самого конца.

– Еще ты вспоминал госпиталь, – негромко говорит она.

Я киваю, и она устало вздыхает.

– Разве ты не слышал, что я сказала? – спрашивает Рут, поворачиваясь обратно. – Что мне это не важно. Я бы не стала врать.

– Намеренно – да, не стала бы, – отвечаю я. – Но может быть, ты временами лгала самой себе.

Моим родителям отправили телеграмму, где сообщалось, что я ранен и что «о дальнейшем мы вам сообщим». Под «дальнейшим» имелась в виду телеграмма, извещающая о моей смерти.

[Ужас] — знакомое ощущение. Хотя со стороны и не скажешь. Когда я работал в магазине, клиенты часто удивлялись, услышав, что я был на войне.

Я провел в западне более двенадцати часов, и, хотя я еще жив, на мгновение меня охватывает ужас.

– Все мы иногда делаем ошибки. Так сколько языков ты знаешь?

– Четыре, – ответила София, сдвигая на затылок шляпу, точь-в-точь как Люк. – Включая английский.

– А я один. Включая английский.

— Они [мои родители], конечно, в некоторых отношениях просто ненормальные, но в общем и целом рассуждают довольно здраво. Нужно было их послушать, [когда они говорили, что Брайан мне не пара].

София задумалась.

– И как это вообще бывает? – спросила она, усаживаясь поудобнее. – В смысле, если вдруг человек захочет объезжать быков.

— И я не виню Энджи за то, что ей захотелось чего-то другого. Тем более что я сам не хотел ничего менять.

– Можно его погладить?

– Конечно, – ответил Люк, протягивая Коню яблоко. – Он любит, когда ему чешут нос. И за ушами почеши.

И Люк отнюдь не упрощал положения. Он подошел к машине, в старой рабочей рубашке и джинсах, с выбивающимися из-под шляпы темными кудрями.