Вкус дыма

Ты сгинешь бесследно. Не будет последнего приюта, не будет похорон, будет лишь непрерывное рассеяние, путешествие окольными путями, куда угодно, только не домой, ибо дома нет, есть лишь этот холодный остров, и твоя тёмная душа рассеется по нему, и ты переймешь вой ветра и станешь вторить его одиночеству, ты не найдёшь дома, ты уйдешь, безмолвие заберет тебя, втянет твою жизнь в свои чёрные воды и породит звёзды, быть может, похожие на тебя, но если и так, они этого не скажут, они не назовут твоё имя, а если никто не назовёт твоего имени, ты забыта, я забыта.

«Как могу я по-настоящему воскресить в памяти нашу первую встречу, тот миг, когда рука его, сжимавшая мою, была просто рукой? Невозможно думать о Натане как о незнакомом, постороннем человеке, хотя тогда он был для меня именно незнакомым и посторонним. Я могу представить себе, как он выглядел, вспомнить, какая стояла тогда погода, — но тот изначальный миг уловить невозможно. Я не могу вспомнить, каково это было — не знать Натана. Я не могу вообразить, каково это было — не любить его. Смотреть на него и понимать, что я наконец-то обрела то, чего, сама не ведая, так жаждала. Столь глубока оказалась та жажда, столь повелителен ее зов, что я испугалась».

В детстве я часто наблюдала, как во́роны собираются на крыше ундирфедльской церкви, и надеялась по их поведению понять, кто вскорости умрет. Сидя на стене, я ждала, когда кто-нибудь из воронов встопорщит перья и я увижу, в какую сторону повернут его клюв. Один раз это случилось. Ворон, усевшийся на деревянном коньке крыши, указал клювом на хутор Бакки – и в ту же неделю маленький мальчик из Бакки утонул в реке; труп его, распухший и посеревший, выловили ниже по течению. Ворон знал, что это случится.