Абсолютист

Я знаю, что люди гибнут, - отчеты о числе убитых ежедневно публикуются в газетах. Но для меня погибшие - лишь имена, цепочки букв, составленных газетным шрифтом.

It doesn't count unless it's, you know... unless it's with a girl"
I laughed; a quick, involuntary snort. "Of course it counts, Will," I said, taking a step towards him.

He reaches over, takes my face in his hands and pulls me to him. In my idle moments, imagining such a scene, I have always assumed that it would be the other way round, that I would reach for him and he would pull away, denouncing me as a degenerate and a false friend. But now I am neither shocked nor surprised.

— Тристан, вы не умрете.
— Мне восемьдесят один год, — напомнил я. — Мне приятен ваш оптимизм, но даже вы не станете отрицать, что моя смерть весьма вероятна.

— Ваша фотография была на первой странице «Таймс». Я читала про вас в поезде в понедельник. И еще вы попали в кроссворд. Это слава.

Нас же именно этому и учили — убивать других солдат. Цвет формы — несущественная деталь. Да его в темноте и не различить.

«И я снова берусь за дело, как всегда. Сосредотачиваюсь на нем. Наполняю ведро. Выплескиваю наверх. Снова наполняю. Я верю, что если так делать достаточно долго, то время пройдет, и я в конце концов проснусь дома, и отец обнимет меня и скажет, что я прощен».

Мне хочется продолжать. Отчаянно хочется сказать больше. Но я знаю: нельзя. Мы словно стоим на краю пропасти. Уилл поворачивается, и наши глаза встречаются, он сглатывает слюну, и я понимаю: он чувствует то же, что и я. Я могу броситься вниз в надежде, что он меня поймает, — или отступить на шаг.

Преисполненный омерзения и опустошенный, я скрючивался на мокрых от пота простынях и глотал слезы, пытаясь понять, что со мной не так, что со мной, черт побери все на свете, не так.

Мне было двадцать лет, и я уже решил, что эта часть моей жизни окончена. Как глупо. Я любил дважды, подумал я, закрывая глаза и опуская голову на тонкую подушку, приподнимающую меня над матрасом от силы на дюйм-другой. Я любил дважды, и оба раза моя любовь меня уничтожила.

Канонада прекращается; мы видим тусклый свет - одна-две свечи горят - и слышим приглушенные голоса. Что с ними такое, думаю я. Они что, не видят, как мы наступаем, и не могут нас снять по одному? Стереть нас с лица земли - и дело с концом.
Но, наверное, именно так и выигрываются войны. Одни на миг утрачивают бдительность, а другие успевают этим воспользоваться.

Протестовать против войны надо, когда она идет. Иначе что же это за протест.

Забавно, что мы считаем смерть солдата поводом для гордости, а не позором нации.

Я просто не верю, что хладнокровно лишать жизни других людей - это правильно.

Война никому не должна нравится.

– Тристан, согласитесь, забавно, что мы считаем смерть солдата поводом для гордости, а не позором нации. Можно подумать, Британия имела какое-то право на Трансвааль.

– Но даже если ты прав, – продолжаю я гнуть свою линию, – у тебя вряд ли получится убедить в этом людей после войны. Ну, то есть, если вдруг в моем округе кто-нибудь станет баллотироваться в парламент и скажет избирателям, что он возражает против войны и отказался идти на фронт, ему дай бог унести ноги с трибуны, а не то что набрать достаточно голосов.