Цитаты из книги Містер Піп

Диккенс - как и мистер Уоттс - оказался не совсем таким человеком, каким я его представляла. Трогательно и впечатляюще рассказывая о сиротах, он спал и видел, как бы вытолкать за дверь собственных детей. Чтобы те познали мир. Чтобы домашний уют не задушил их честолюбивые помыслы. Чтобы они сами тяжким трудом пробили себе дорогу в жизни.

Сотворение мира (...) Шаг второй. Из праха создать человека. В конце жизни он возвратится в прах. Опять же, чтобы не иссякли запасы.

Вот тогда впервые пришел мой черед рассказать ей что-то о мире. Но это было место, о котором она не знала и ничего не слышала. Она даже не могла сделать вид, что знает, так что мне предстояло раскрасить этот мир для нее.

Она боялась, что потеряет свою Матильду в викторианской Англии.

Отец и пиво любили друг друга. Так говорила мама.

История мистера Уоттса должна была стать такой же захватывающей, как и «Большие надежды» для нас, детей. На этот раз с интересом слушала вся деревня, сидя перед небольшим огнем на забытом острове, где происходили самые невообразимые вещи, ни разу не вызвав гнева внешнего мира.

— Когда вы читаете книгу великого писателя, — сказал он, — вы знакомитесь с этим человеком. Так что вы вполне можете сказать, что встретились с мистером Диккенсом на страницах книги. Но вы пока его не знаете.

Все называли его Пучеглазым. Даже тогда, когда я была тощим тринадцатилетним подростком, я думала, что он знал об этом прозвище, но не обращал внимания. Ему было интереснее смотреть на что-то вдали, чем обращать внимание на нас, босоногих ребятишек.

Возможно, некоторые люди так и живут — их жизнь заполняет то место, которое мы предлагаем им заполнить. Нам нужен был учитель, мистер Уоттс стал учителем. Нам нужен был волшебник, чтобы создать другие миры, и мистер Уоттс стал волшебником. Когда нам понадобился спаситель, мистер Уоттс принял на себя эту роль. Когда краснокожие потребовали чью-то жизнь, мистер Уоттс отдал свою.

Наверное, я дышала. Не знаю, как. Наверное, моё сердце продолжало качать кровь. Я не просила его об этом. Если бы я знала, какой выключатель повернуть, чтобы отключить живую часть себя, я бы добралась до него.

Мы никогда не видели, чтобы он улыбался. И в те дни, когда он надевал клоунский нос, мы невольно отворачивались, так как никогда не видели большей печали.

Теперь мы знали, как бы выглядел человек с распоротым животом. Больше не было нужды гадать. Видеть этого черного пса было все равно, что видеть ваших сестру или брата, или маму, или папу в таком же состоянии. Вы видели, каким неуважительным может быть солнце, и какими глупыми были пальмы, все так же тянувшиеся к морю и небу. Какой позор, что у деревьев нет совести. Они просто глазеют.

Вы не можете читать Диккенса без должного старания. Вы не можете есть спелую папайю, не испачкав подбородок ее мякотью и соком. Примерно так же язык Диккенса заставляет ваши губы делать странные вещи, и если вы не привыкли к его словам, ваша челюсть будет скрипеть.

В конце концов, я поняла, что делать. Я должна была выжить.

Сны — это личное.<...> Сон — это история, которую никто другой не может услышать или прочитать.

Теперь я чувствовала себя странно, как кусочек фрукта, который не знает, что он — фрукт, а значит — объект чьего-то аппетита.