Не мешки

Поэтому обошлось исключительно социальным самоубийством, то есть, решением никогда, ни на каких условиях не подчиняться правилам игры во взрослых людей (когда видишь перед собой выгребную яму, большое облегчение сказать себе: «ни за что не стану прыгать в неё»). Эпизоды отступничества, конечно же, были, но у кого их не было. На то и человек, чтобы ошибаться и предавать (свои идеалы), но потом вставать, собирать себя по кускам, просить прощения (у себя же) и дальше идти.

«Не быть как все» в подростковом возрасте не дурь, не каприз (хотя на поверхности выглядит как дурь и каприз), а жизненная необходимость, не как дышать, но как, например, воду пить.

Расслабиться вообще очень трудно. На обучение расслаблению может уйти вся жизнь, и всё равно не факт, что получится. Поэтому просто получай удовольствие – сразу, не расслабляясь.
– Стиснуть зубы и получать удовольствие?
– Да!

Ненаписанные тексты (в отчаянии): Мы же сами себя не напишем!
Я (добродушно): Цыц! Я делаю вам хорошего автора. Вы себя в зеркале вообще видели? Кто вас таких в здравом уме напишет, если не счастливый маньяк вроде меня?

– Чтобы отвлечь человека от мирского, проще всего сделать это мирское невыносимым. Прожечь в этом мирском как можно больше зияющих дыр, заполнить эти дыры таким невыносимым страданием, чтобы ничем мирским оно не исцелялось. Эти дыры в перспективе могут быть заполнены небесным светом, иных отделений для небесного света в человеке, извините, нет.

Ну и кроме всего, конечно, послушные мучаются (некоторые даже вполне осознанно) своим послушанием (послушание противоестественно для достаточно развитого человека, как ни крути). И, как это часто бывает с жертвами, хотят не столько избавления от мучений, сколько т. н. «справедливости». То есть, чтобы все вокруг мучились, как они.

Это правда очень смешно: наслаждаться какими-то там «успехами», будучи хрупким и чахлым органическим существом, которое, к тому же, имеет неосторожность любить некоторое количество таких же скоропортящихся органических существ.

Удивительные вещи можно и сымитировать, не вопрос (собственно только и можно что сымитировать, художник тоже просто человек, где он вам рагнарёк возьмёт). Однако убедительная имитация почти равновелика подлинному опыту, потому что для сознания зрителя (да и самого художника) всё это, если уж было получено органами восприятия в качестве информации, действительно произошло.

Можно всё, но не всё желательно; некоторые (немногие, на самом деле) поступки нежелательны до такой степени, что сказать «нельзя» – вполне допустимое упрощение.

И очень мало кто способен влиять на реальность в желательном для себя направлении: чем важней исполнение желания, тем больше страха и сомнений, что оно не исполнится, а страх сильней желания, и исполняется он.

Почти все выбирают пойти в жопу, потому что жопа от нас, во-первых, не отворачивалась, а во-вторых, совершенно точно есть. А что тесная, тёмная и пахнет не очень, ну так надо быть реалистами и брать, что дают, – как бы говорят нам голоса предшествующих поколений, которые выбрали жопу и хорошо стали жить.

Иногда мой внутренний Мартин Лютер желает встать на (внутреннюю же) табуреточку и рассказать проповедь; он хороший заяц, он верит, что люди вот так – раз! – и изменятся к лучшему, если им понятно всё объяснить.
Но всё остальное я – не очень хороший заяц, я точно знаю, что это не так.

Лето – это маленький альцгеймер; за то мы и любим лето, что наконец-то становимся расслабленными идиотами (в противовес напряжённому вздрюченному зимнему идиотизму).

Сиди тихо и не нарвёшься, коротко говоря. Отсутствие критики (опасности негативной оценки) – положительное подкрепление бездействия, инертности, отупения, деградации и других сомнительных радостей, подстерегающих всякого жителя планеты Земля.

Настоящая проблема – зомби-апокалипсис в отдельно взятом организме, который с возрастом (по мере накопления как бы «понятого») начинает игнорировать уже практически всю информацию, поступающую извне, кроме той, от которой совсем уж явственно вава бо-бо или, напротив, очень вкусно ням-ням. Так всё многообразие мира постепенно сводится к «вава бобо» и «вкусно ням-ням» – вот так выглядит старость многократно йапонившего.

Лучше бы Он вышивал.

Правильно усмирённая гордыня выглядит примерно как (поэтапно): – Блин, у Бога кроме меня ещё кто-то есть. – Ладно, Ему виднее. – Какой класс!

Прежде чем смирить гордыню, её надо отрастить.

Мы не очень-то приспособлены для пребывания в мифе – при том, что без пребывания в мифе наша органическая жизнь вообще бессмысленна, деньги на ветер. Поэтому приходится пребывать в мифе через «не могу» – через ситуативное человеческое «не могу», по большому-то счёту, пространство мифа – наша общая сладкая страшная родина, хотим мы того, или нет.