В ожидании Роберта Капы

Есть фотографии, чье предназначение не хранить воспоминания, а заставлять людей задуматься. Снимки, ставшие символами эпохи, хотя их авторы, щелкая затвором, и вообразить такого не могли. Фотограф сидит, прижавшись к стенке окопа, слышит автоматную очередь, поднимает камеру не глядя. Остальное – таинство.

Многие полагают, что самое ужасное на войне – это трупы с развороченными внутренностями, лужи крови и все прочее, что первым бросается в глаза, но главный ужас иногда остается на втором плане, прячется в растерянном взгляде изнасилованной женщины, опустив голову и прихрамывая бредущей среди развалин.

Герда начинала понимать, что истинное лицо войны – возможно, не только море крови и тела с развороченными внутренностями, которые ей еще предстояло увидеть, – но и горькая мудрость в глазах этих пожилых женщин, одиночество пса, бредущего по гумну, припадая на заднюю простреленную лапу, ужас на дне свежеоструганного плотником ящика, завернутый в мешковину, будто килограмм риса.

Однажды вечером Герда и Капа услышали о гибели Федерико Гарсия Лорки в окрестностях Гранады. Таково было лицо другой Испании, той, что сжигала книги и кричала «Долой интеллигенцию!», «Да здравствует смерть!», той, что ненавидела живую мысль и расстреляла на рассвете лучшего своего поэта.

Конечно, тогда его уже не звали Эндре Фридманом, и Герты не было рядом с ним. Она семь лет как умерла. Семь долгих лет, и не было ни одного дня, ни одной чертовой ночи, когда бы он не тосковал о ней. Возможно, в глубине души ему хотелось только одного: чтобы кто-нибудь наконец выстрелил из жалости ему в голову.

Хороший игрок всегда держит себя так, будто у него припрятан туз в рукаве, говорил отец. Сыграешь удачно роль победителя – выиграешь партию. Плохо только, что иногда жизнь разгадывает твой блеф раньше времени.

Вот к такой журналистике стремились они с Эндре. Быть в центре событий, слышать отголосок сердцебиения мира в своих венах.

Если французская революция была продуктом разума, русская революция – это сила самой природы.

Есть люди, которых мало обнять, – написала она, – надо вдобавок искусать, исцарапать их, чтобы не рехнуться в их присутствии.

Сложные пары, совсем не похожие на традиционные семьи, в которых широкобедрые матроны, засунутые, как в проволочную клетку, в тесные корсеты, терпеливо наглаживали мужнины сорочки. На левом берегу Сены рождалось новое понимание любви, противоречивой, опасной, как прогулка босиком по тропическому лесу.

Вкус ее крови – последнее, что он вспомнит годы спустя недалеко от Ханоя, в километре от форта Доай-Тхан во время засады Вьетминя на заминированной дороге. Но тогда он будет уже не влюбленным юношей, а репортером-ветераном с пятью войнами за плечами, смертельно уставшим от жизни без нее.

Они полюбили друг друга на юге Франции, вспоминала позже Руфь Церф, пытаясь восстановить ускользающую нить их жизней в интервью американскому журналисту. Они стали неразлучны на острове Святой Маргариты. То было время, когда они строили мир за пределами мира, время презрения к распорядку, когда не было ни дат, ни дней недели, когда они смеялись над дурачествами друг дружки, чувствовали себя сообщниками, и им больше никто не был нужен.

Нет ничего опаснее для некоторых женщин, чем когда мужчина вкладывает им в руки волшебную палочку феи-крестной. «Я спасу тебя, – подумала она. – У меня получится. Возможно, это дорого мне обойдется и ты того не стоишь, но я тебя спасу». Что может быть сильнее такого желания? С ним не сравнятся ни любовь, ни жалость, ни влечение.

Герта не смогла бы сказать, что ее настораживало в этом венгре, вопросительно глядящем на нее, обхватив ладонью одной руки локоть другой и сжимая между пальцами сигарету. Но что-то такое было.

Есть мужчины, у которых внутри с рождения специальная пружина, взведенная для драки. Возможно, помимо воли инстинкт заставляет их бросаться в бой при любом удобном случае.

– Это Ман Рей, – сказал Чим. – Вокруг него всегда полно писателей. А вон тот, рядом с ним, в галстуке, с худощавым лицом, – Джеймс Джойс. С приветом парень. Ирландец. Когда напьется, стоит его послушать.

Теперь она знала: страх, настоящий страх, если уж поселился в человеке, никуда не денется, он так и сидит внутри, съежившись, прикинувшись осторожностью, мнительностью, даже если причин для него уже не существует, даже если ты в безопасности, даже если давно не в Германии, а в городе, где чуть не под каждой крышей мансарда, зато нет застенков, в которых могут запытать до смерти.

В тюрьме не выжить без взаимовыручки. Там сколько умеешь – столько и стоишь…