My Dark Vanessa

My silence is so reliable.

How much strength does it take to hurt a little girl? How much strength does it take for the girl to get over it? Which one of them do you think is stronger?

My parents stare straight ahead, their anger and grief palpable enough to taste. I open my mouth to let it all in and swallow it whole, where deep in my belly it turns into blame.

We're miles from anyone or anywhere, free to do whatever we want, our isolation as safe as it is dangerous. I don't know how to feel one without the other anymore.

One afternoon Strane tells me my name originated with Jonathan Swift, the Irish writer, and that Swift once knew a woman named Esther Vanhomrigh, nickname Essa. "He broke her name apart and put it back together as something new," Strane said. "Van-essa became Vanessa. Became you."
I don't say it, but sometimes I feel that's exactly what he's doing to me — breaking me apart, putting me back together as someone new.

I forget sometimes exactly how old he is; I used to think the gap between us would shrink as I grew older, but it's still as wide as it's ever been.

"It seems like you hate it here."
"I hate everywhere."

The nine other students pack up their things and leave the classroom to carry on with their lives, to practices and rehearsals and club meetings. I leave the room, too, but I'm not part of them. They're the same, but I'm changed. I'm unhuman now. Untethered. While they walk across campus, earthbound and ordinary, I soar, trailing a maple-red comet tail. I'm no longer myself; I am no one. I'm a red balloon caught in the boughs of a tree. I'm nothing at all.

In a way it seems silly, putting all this effort into pretending an entire friendship never existed.

He made me see myself as he did, a girl with the power to rise with red hair and eat him like air.

She doesn't understand how satisfying sadness can be.

— Ми народжуємося, живемо, помираємо, — провадить він, — і те, що ми обираємо посеридині, все те, над чим ми гаруємо день у день, зрештою нічого не варте.

Дело было не в похоти, потому что на самом деле мне необходим был не секс. Мне было необходимо, чтобы он смотрел на меня, обожал меня, рассказывал мне, какая я, и давал мне то, что мне нужно, чтобы справиться с повседневной рутиной, когда я притворялась такой же, как все.

Я знаю, что она считает меня пропащей душой, которая упрямо обрекает себя на проклятие.

Руби однажды сказала мне, что я ее любимая клиентка, потому что, сколько бы слоев она с меня ни снимала, под ними оказываются все новые, и эти слова показались мне такими же волнующими, как «Ты моя лучшая ученица».

Он широко улыбнулся. В его реакции не было ни намека на ревность; он казался довольным, что я пыталась забыть его и потерпела поражение.

По мнению мамы, моей худшей привычкой было отклонять комплименты самоуничижением. Мне требовалось научиться принимать похвалу. Мама говорила, что все сводится к уверенности в себе. Или ее отсутствию.

Ты была юной, чувственной и такой живой, что я боялся тебя как чумы.

Интересно, вспоминает ли он меня пятнадцатилетней? Или думает про тот последний раз, когда мы пробовали, – пять лет назад, у него дома, в его постели с фланелевым бельем? Мы попытались воссоздать наш первый раз: я в тонкой пижамке, свет приглушен. Тогда у нас ничего не вышло. У него не стоял; я была слишком старая. Потом я расплакалась в ванной, включив воду и зажимая рот рукой.