Венецианка и другие стихотворения

как будто я был не живым существом, а мыслью,
книжной страницей, записью голоса, словами на камне.

Но самый высокий смысл — тот, что
совпадает с жизнью, —
непричастен к словам, сказанным теперь,
и боли, из которой хлынули слова.
Это рост травинки, тянущейся к свету,
нырок дельфина
среди водяных пузырей. Боль
в тебе, глядящем с берега, пропитанного солью,
а не в том, кто легко погружается в бездну.

Ясные морщины коры, сумрачное
царство растительного сока, тьма
истока, тайного места жажды, восхождения
к свету.

Геометрия светил далека и вечно рядом,
я ее ощущал в себе, я говорил
ради нее, хотя оставался нищим,
рабом слова и непостоянства.

Там, за потемневшей преградой,
где рождается желанье и возникает сновиденье,
глаза каждый вечер перебирали
изгородь за изгородью на трудном рубеже
между областью мрака
и последним запахом знакомой травы,
заглушая тоску ежедневного расставанья

у дальней грани, где цветок ночных грез
снова вырастает в темноте, постепенно
начинающей светиться
над потоками забвенья и воспоминанья,
текущими сквозь сердце,
когда в затихшей комнате блестит стакан
и сон питает лучащуюся память.

Есть другое творение, далекое: сейчас
оно стало временем, наполненным цикутой
и близкой смертью.

Я хотел одного: чтобы всё просияло,
чтобы круг жизни и смерти
вобрал мою жизнь в общую память.