Три новеллы

Я не простой человек, когда я умру, про это узнают все. Когда умирают пятилетние девочки, об этом нигде не пишут, в их память вечерние газеты не печатают специальных приложений.

Не надо быть храброй. Если тебе страшно, то бойся. Все уцелевшие только так и делают.

Вот почему мы норовим баловать внуков: мы искупаем вину перед детьми.

— А когда забываешь человека, ты забываешь, что ты его забыл?
— Нет, что забыл, иной раз помню. Такое забывание хуже всего. Это как оказаться внутри циклона. Заставляешь себя вспоминать изо всех сил, так, что вся площадь ходит ходуном.

– Мне страшно, – признался я, но она покачала головой:
– Не страшно. Тебе горько. Никто вам, людям, не объяснил, что за страх вы принимаете горе.
– О чем мы горюем?
– О времени.

Если нас спросят, все ли жизни одинаково бесценны, большинство убежденно ответит: «Да!». Но это пока нам не укажут на кого-то, кого мы любим, и не спросят: «И эта тоже?»

Я здесь родился, но так и не смог обвыкнуться, мы с Хельсингборгом так и не поладили. Видимо, это чувство к своему родному городу питает каждый: место, откуда мы родом, никогда не попросит у нас прощения и не признает своей неправоты. Оно просто поджидает в конце трассы Е4 и шепчет: «Возможно, ты стал богатым и влиятельным. Возможно, едешь домой с дорогими часами и в хорошем костюме. Но меня обмануть не рассчитывай, я-то знаю, кто ты на самом деле. Маленький напуганный мальчик».

– У меня досвидания плохо получаются, – признается мальчик.

– Того, что ты умрешь, недостаточно. Чтобы освободить место для жизни этой девочки, надо полностью уничтожить чью-то другую жизнь. Я должна буду удалить все ее содержимое. Так что, если ты отдашь свою жизнь, она исчезнет. Ты не умрешь, тебя не станет вообще. О тебе никто не вспомнит. Тебя тут никогда не было.

Жизнь за жизнь. Вот что это означает.

– Ты настолько занят собой, что воображаешь, будто я всю жизнь за тобой гоняюсь. А я за тобой просто приглядывала. Вот же нашла себе любимчика из всех придурков…

А я не умел сидеть на месте и разговаривать. Мне нужно было куда-то двигаться, а в машине тебя укачивало. Так что паром устраивал нас обоих, мне нравилось уезжать на нем, а тебе – возвращаться. Я любил оставить все позади. А ты – стоять на палубе и смотреть, как из-за горизонта показывается Хельсингборг. Дорога домой, силуэт давнего знакомого. Ты его обожал.

У меня, мечтавшего жить высоко-высоко надо всеми, родился сын, который больше всего хочет жить глубоко под землей.

– Все устроено не так. У меня нет таких полномочий. Я не могу поменять смерть на смерть. Только жизнь на жизнь.

Мой милый упрямец. Знаю, ты никогда не верил в жизнь после смерти. Но имей в виду, мое самое-самое-самое заветное желание – чтобы ты ошибся.

– У меня досвидания плохо получаются, – признается мальчик.
Дед, кивнув, гладит его по щеке, мягко, хотя пальцы у него шершавые, точно замша.
– Это у тебя от бабушки.
Ной помнит. Когда отец забирал его вечером от бабушки с дедушкой, произносить эти слова ему запрещалось. «Не говори так, Ной, не смей мне этого говорить! Когда ты меня покидаешь, я старею. Каждая морщинка на моем лице – это твое «до свидания», – сокрушалась она.

...смерть-это медленный барабан, который считает каждый удар. Торговаться с ней о времени бессмысленно.

Счастье – это чувство, присущее детям и животным, оно лишено биологического смысла. Счастливые люди ничего не создают, в их мире нет ни живописи, ни музыки, ни небоскребов, ни открытий, ни инноваций. Все вожди, все ваши герои – они все одержимые. А счастливые одержимыми не бывают, они не кладут жизнь на борьбу с болезнями или на то, чтобы поднять в воздух самолёт. Счастливцы не оставляют следов. Они живут, чтобы жить, они на земле не более чем потребители.

Ф.Бакман, "Сделка всей жизни"

Эта Вселенная слишком велика, чтобы жить в ней в одиночку.

- Они не в силах причинить тебе вреда, - шепнул тролль. - Поэтому и хотят, чтобы ты сделал это сам.