Маяк на Хийумаа

Кто-то похвалил, я, недолго думая, закинула книгу к себе в список желаемого, слишком запоздало осознав, что она в значительной своей части повествует о героях Гражданской войны - темы, не представляющей на данный момент для меня большого интереса. Но, пожалуй, хуже чтения не своей темы может быть только составление отзыва о прочитанном...

Сборник получился странной собранности: рассказы, посвященные реальным персонажам и их участию в военных действиях, смешаны с более легкими выдуманными историями о мирном времени и обычных людях; первая группа несет в своих строках года, в ее легковесном товарище хозяйствует, как правило, один день и одна ситуация.

Если разбирать разделы в отдельности, то чтение первого, "исторического", и представило для меня проблему. Автор, историк, здесь непосредственный участник событий, только события эти происходят в настоящем времени - тут и там в его судьбе возникают люди, приходящиеся описанным в книгах автора полковнику Казагранди, барону Унгерну и другим участникам тех далеких военных лет родственниками, почитателями или просто знающими людьми. Своими уточняющими вопросами, сомнениями в верности изложенных в книгах фактов они вносят путаницу в мысли писателя. Верно ли он отразил события из жизни одного? Не исказил ли предание о другом? Да, героев того времени уже не вернуть, уже не переписать давно изданные печатные произведения, но Юзефович думает, рассуждает, ищет правильные ответы. Он готов выбросить на ветер дни, недели, чтобы посетить маяк Хийумаа и послушать уже из уст живущих там истории о нем, готов годами искать информацию и пытаться передать ее ищущим родственникам. В процессе его изысканий на заднем плане для читателя на краткий миг воспроизводятся те события, воскрешая ушедших героев, чтобы показать, какими идеалами они жили и как почили.

Наверное, кощунству подобно заявлять подобное, но мне не удалось проникнуться большей частью написанных историй о военном периоде. Люди, которым автор посвящал свои рассказы, появлялись на страницах в слишком уж сдержанном варианте авторского пересказа - быстро жили и быстро умирали. Это не дало проникнуться, прочувствовать. Пожалуй, единственная история из этого блока, затронувшая мои душевные струны, оказалась о латышском стрелке, которого Юзефович повстречал еще в подростковом возрасте, но мысли о котором не покидают его по настоящее время. И слова подобраны такие трепетные, наверное, самые трепетные за весь сборник...

Полвека назад ко мне явился мертвец, выходец из иного мира. Написанная им строчка осталась со мной, как нитка, выдернутая из его савана. Она обвилась вокруг моего запястья и привязала меня к тому времени, из которого он вышел. Теперь я хочу ее снять, но не тут-то было...

На смену правдивым историям пришли истории вымышленные. Здесь за короткий период нам расскажут и об опасностях на дороге, и о жутких картинках в дверном глазке, и о нестабильности адюльтеров. Свой необычный день в этих рассказах смогут прожить и обычные советские школьники, и светские англичане, и много кто еще. Милые истории, легкие, некоторые посильнее, какие-то, напротив, слабее, но какие-либо выводы извлечь из них мне оказалось очень трудно.

Странное и спорное впечатление. Вроде бы и понравился выдержанный авторский стиль, но многое из написанного оказалось "не моим", поэтому пока не думаю, что вернусь к Л.Юзефовичу в ближайшее время.

Не хотела писать рецензию, но хочется как-то упорядочить мысли после прочтения. Буду рассуждать. Сначала рассказ очень понравился. В школу приходит приглашенный участковый милиционер с беседой о дорожно-транспортных происшествиях. Класс 5, подростки в самом соку, все разные, каждый со своей историей. Для кого-то беседа Родыгина пустой звук и ее надо перетерпеть, для кого-то интересное событие и можно засыпать милиционера вопросами, а для кого-то это животрепещущая тема и оставляет боль, например, тема пьяных за рулем. Родыгин тоже не прост, он уверен в себе, уверен в том, что сможет подчинить себе внимание ребят, осуждает манеру преподавания их учителя Надежды Степановны, и превозносит свою, хотя, как педагог, да и, скорее всего, сам по себе, человек тяжелый. Чего стоит эпизод с Филимоновым. Попытка привить дисциплину обернулась провалом. Сама беседа с учениками сравнивается с грозой, которая стремительно зреет на улице, чтобы прорваться оглушителтьным дождем, который смоет накопленное напряжение. Надежда Степановна во время беседы вообще решила сбегать на рынок, что сопровождается ее размышлениями о жизни. Интересными, конечно, и все тут вроде к месту. Все герои к месту, все события, название играет превосходно. Сам рассказ объемный, красочный, есть о чем порассуждать. С одной стороны это очень качественная советская проза, но есть тут и налет современности, то, что получило распространение сейчас в литературе. С одной стороны, рассказ вызывает восхищение и бурю эмоций, с другой - оставляет после себя что-то гаденькое, что-то сложное для понимания и недоумение, что же это было, ведь подкопаться совершенно не к чему. Написано очень достойно и я под впечатлением, но понравилось ли, сказать однозначно сложно.

Очень осенний сборник прозы разных лет. Кто-то верно выбрал компоновку – сначала бесстрастные заметки на полях Самодержца пустыни и Зимней дороги , а потом куда более эмоциональные рассказы о поздней советской действительности (или ранней российской, четкий переход не ощущается).

Юзефович пишет о людях. Пусть эти люди давно мертвы, но они оставили свой след, и он пытается увидеть их не как функции, а как живых людей, горячих и флегматичных, одержимых и просто подхваченных временем. И поневоле видишь, что человек из современности мало чем отличается от колчаковского офицера, по крайней мере по чувствам и намерениям. И не столь уж важно, прав ли автор, важно, что он умеет вдохнуть жизнь в тех людей, от которых, казалось бы, остались только печатные знаки документов, от допросов до газетных заметок.

Тексты о родных героев романов Юзефовича трогают тем, что, выходит, людям не все равно, где-то сидит что-то затаенное, всадники все скачут, тайны все остаются, поведение предков все волнует.

Впечатляет и отрешенность самого автора. Вот он несколько десятилетий пишет об Унгерне и Пепеляеве. Вокруг исчезают и появляются страны, гибнут системы и меняются границы. Люди бегают по площадям с кусками ткани разных цветов и полосатости. А его страсть к своим героям не ослабевает, только подпитывается порой новой находкой, новым обстоятельством.

А потом бесстрастность и увлеченность сменяется куда большей сентиментальностью. Рассказы второй половины сборника, хоть и датированы двухтысячными и даже две тысячи десятыми, они о другом, о той жизни, которая казалась навсегда, пока не кончилась. Сами проблемы, порывы – все это отлетело, утихло, оказалось временным, преходящим. Но все же оставило след, хотя бы в виде этих рассказов, что о поиске американской протекции, что о спорах о Ельцине и Сталине, что о самой советской системе межличностных отношений.

Юзефович грустно шутит в рассказе "Колокольчик" над нашей с вами политикой памяти. Мило, с иронией он описывает муки творческого человека (некоего Каминского, под которым скрывается вполне узнаваемый Василий Каменский), пытавшегося подстроиться под соцзаказ, но не успевшего к моменту смены парадигмы. Вот у него Ермак - представитель русского империализма, порабощающий туземные народы (в духе историка Покровского), а вот - раз - представитель более прогрессивного царского строя, которому мешают османские шпионы (в духе сталинских интерпретаций второй половины 30-х).

Щелкнул, конечно, и рассказ о греческой войне за независимость. Если верить интернету, это вроде бы вариант или кусочек повести об этой войне, подзабытой у нас, оставшейся разве портретами героев той войны на стенах у Собакевича в Мертвых душах . Хотелось бы когда-нибудь прочитать повесть целиком.