И все еще отчетливо ощущал угрозу для себя самого, чтобы думать о других.

Послушать, как он хвастался, говорил, какое впечатление произвел на какого-то мелкого служащего «остроумным» замечанием, тогда как я была там и слышала его замечание, видела, что этот служащий и его жена едва сдержались, чтобы не рассмеяться в лицо напыщенному маленькому ничтожеству, и это было… мучительно.

Тысячи платьев, разглаженных сегодня с таким почтением, все пятнышки счищены еще за дверью, подолы подобраны для поездки в экипаже, – где они теперь? Хоть одно из них выставлено в музее? Хоть сколько-нибудь хранится ли теперь на чердаке? Большинство превратились в прах. Как и женщины, которые носили их с такой гордостью в этот краткий миг великолепия.

None of it was real; nothing was real. Everything was real; inconceivably real, infinitely dear. These and all things started as nothing, latent within a vast energy-broth, but then we named them, and loved them, and, in this way, brought them forth. And now must lose them.

...it is nearly noon and you must decide; you have seen what you have seen, and it has wounded you, and it seems you have only one choice left.

How was I (how are any of us) to do other than that which we, at that time, actually do?

One must be constantly looking for opportunities to tell one’s story.
<...>
(If not permitted to tell it, one must think it and think it.)
<...>
But this had cost us, we now saw. We had forgotten so much, of all else we had been and known.

To stay, one must deeply and continuously dwell upon one’s primary reason for staying; even to the exclusion of all else.

I mistook him for a solidity, and now must pay.

Two puffs of smoke became mutually fond.

Two passing temporarinesses developed feelings for one another.

Because I loved him so and am in the habit of loving him and that love must take the form of fussing and worry and doing.
Only there is nothing left to do.

In truth, we were bored, so very bored, so continually bored.

We were as we were! the bass lisper barked. How could we have been otherwise? Or, being that way, have done otherwise? We were that way, at that time, and had been led to that place, not by any innate evil in ourselves, but by the state of our cognition and our experience up until that moment.

Old Abe Lincoln
God damn your god damned old Hellfired god damned soul to hell god damn you and goddam your god damned family’s god damned hellfired god damned soul to hell and god damnation god damn them and god damn your god damn friends to hell god damn their god damned souls to damnation god damn them.

Народ в течение девятнадцати месяцев шёл по вашему зову и отдавал сыновей, братьев, мужей и деньги. И каков результат? Вы хоть в какие-то мгновения осознаёте, что опустошение, печаль, скорбь, которые возобладали в стране, это дело рук ваших? Что молодые люди, которые были искалечены, изуродованы, убиты, навсегда остались инвалидами, пострадали из-за вашей слабости, нерешительности и недостатка нравственного мужества?

Они в предыдущем месте не любили и не были любимы, заморозились здесь в юношеском состоянии постоянной эмоциональной пустоты, интересовались только свободой, развратом и пьянками, протестовали против любых ограничений или каких-либо обязательств.