Однажды Эви обратила внимание, как Блоссом готовится к уроку музыки. Девочка сняла туфли, чулки и тщательно вымыла ноги. Эви сочла такую чистоплотность весьма похвальной, но немного удивилась:

– Почему ты моешь ноги?
– Потому что иду на урок музыки.
– Но ты ведь играешь руками, а не ногами.
– Так стыдно же стоять перед профессором с грязными ногами.
– Он что, способен видеть сквозь туфли?
– Вряд ли, а то бы зачем он заставлял меня снимать туфли и чулки тоже.

Эви подпрыгнула как ужаленная. Она не слышала про Фрейда, и ее скромные познания в вопросах пола не содержали сведений о подобных извращениях. Но здравый смысл подсказал ей, что не надо платить профессору Аллегретто по пятьдесят центов в час и ходить к  нему на уроки. На этом музыкальное образование Блоссом завершилось.

Перевозка фортепьяно в те годы была серьезным мероприятием. По узким крутым лестницам ни одно фортепьяно спустить было нельзя. Его обматывали тряпками, обвязывали веревками и вытаскивали через окно с помощью огромного ворота, установленного на крыше, и вся процедура сопровождалась криками, а бригадир грузчиков размахивал шляпой и руками, подавая команды. Улицу перегораживали, полицейский отгонял зевак, а дети, которые возвращались из школы домой, делали крюк, если кто-то перевозил пианино. В момент, когда закутанный монстр выползал из окна и покачивался в воздухе перед тем, как начать опускаться, у всех захватывало дух. Спуск на землю происходил под аккомпанемент детских возгласов.

Когда-то Макгэррити мечтал о семье. Эта воображаемая семья жила в приличном отдалении от бара, так далеко, что ранним утром, закрыв бар, он добирался домой на трамвае. В его мечтах нежная супруга поджидала его, приготовив горячий кофе и что-то вкусное. После еды они разговаривали о... о чем угодно, только не о баре. Воображаемые дети - послушные, милые, умненькие - немного стыдились того, что их отец держит бар. Их стыд отзывался в его душе гордостью, ибо означал, что ему удалось произвести на свет существа более высокого полета, чем он сам.

Специальная учительница рисования приходила раз в неделю. Приходила из другого мира, мира прекрасных платье приглушенно-зеленых или бордовых тонов. Лицо у нее было милое и нежное, и, подобно мистеру Мортону, она любила немытых и нелюбимых детей больше, чем чистеньких и ухоженных. Вот её другие учительницы терпеть не могли. Да, они лебезили перед ней, но за спиной, когда она отворачивалась, провожали злобными взглядами. они завидовали её очарованию, красоте, привлекательности. Мисс Бернстоун была теплой, сияющей и очень женственной. Они понимали, что ночью она не спит в одиночестве, как они в течение долгих лет.

Однажды в октябре Фрэнси гуляла в субботу и забрела в незнакомый район. Тут не встречалось ни многоквартирных домов, ни покосившихся строений. Дома стояли здесь с тех времен, когда Вашингтон привел свои войска на Лонг-Айленд. Дома были старые и небогатые, но их окружали заборы из штакетника, и Фрэнси захотелось покататься на калитке. Перед домами росли разноцветные осенние цветы, а по краям - клены с бордовыми и желтыми листьями. Район под субботним солнцем дышал тишиной и покоем. Казалось, он погрузился в раздумья, в глубокий, вечный, старинный сон. Фрэнси обрадовалась - она, словно Алиса, очутилась в Зазеркалье. В зачарованной стране.