Проза

"Страсть игры оказалась во мне сильней страсти в любви"

Проза поэта - это всегда больше, чем просто проза) Это новые словоформы (слово-формулы), это яркие-образы-метафоры, это особый ритм речи, в которых пережитое становится романсом, неуловимой и трогательной мелодией...

"Но и раскаяния не было. Было - одиночество с тайной. То же одиночество все с той же тайной"

Лирическая героиня Марины Цветаевой вспоминает детство - со всеми его радостями, открытиями, порой печальными, ведь сказка не вечна - и переносится сама и переносит читателей в тот, полузабытый, ушедший, уютный мир, в котором было возможно все - и даже увидеть настоящего чертенка) Это царство детских забав (и совсем, к слову, не детских - карты, например:), это первые уроки взросления, это яркая мозаика из впечатлений тех лет...Это своеобразное предупреждение себе, взрослой...

"Вот видишь, никогда нельзя привязываться к тем вещам, которые могут лопнуть"

"Это ты разбивал каждую мою счастливую любовь, разъедая ее оценкой и добивая гордыней, ибо ты решил меня поэтессой, а не любимой женщиной..."

Отматывая пленку времени назад, возвращаясь мысленно в те годы, мы многое переосмысливаем уже на новый лад: и, оказывается, не все так плохо было, и даже в плохом было что-то хорошее (вот и здесь, рассказывая даже о болезни, героиня вспоминает чертика в бутылке, подарок матери, матери деваться было некуда - Муся сама попросила. Хотя родительница и предлагала купить книжек - но не вдохновляли они будущую поэтессу...)

Местами забавно, местами трогательно, и как же красиво все это написано!...Взрослая зрелая женщина, в лице маленькой 10-летней девочки, рассуждающая о любви...

"В этом вся ложь любовного рассказа. Любовь неизменно второе лицо, растворяющее даже первое. Он есть объективизация любимого, то, чего нет. Ибо никакого Он мы никогда не любим и не любили бы; только ты, - восклицательный вздох!" (Чувствуете: у Марины Цветаевой даже вздох - восклицательный, ну вот как можно не влюбиться в ее прозу...)

Сонечка Голлидэй - нежная любовь Марины Цветаевой. Удивительно, что столь малое количество страниц оказалось неподъёмным во всех смыслах. Повесть очень трудно читать: тяжёлый язык, исчерченный знаками препинания и бурлящий неполными предложениями, которые необходимо достраивать в голове; текст, льющийся неровно, насыщеный образами, не скрывающий сильных эмоций. И всё, решительно всё, вертится вокруг Сонечки, которую читателю крайне сложно полюбить. Повесть, бесспорно, яркая, сильная, чувственная, но этого всего слишком много. Для неё нужно определённое настроение, с наскока она не раскроется, ленивому читателю не поддастся.

1919 год, разгар Гражданской войны. Сергей Эфрон воюет с большевиками и надолго выпадает из жизни семьи, о нём в повести ни строчки. Марина с дочками Алей и Ириной живёт в Москве, в Борисоглебском переулке. Время тяжёлое, но не настолько, как это будет позже в Париже. Сейчас же новые условия и отсуствие быта сказываются на молодых героях скорее даже положительно. Они все в себе - в своих чувствах, мыслях, в творчестве. Марина знакомится с Павлом А. (поэт Павел Антокольский), а затем с его другом Юрой З (актёр Юрий Завадский). Она входит в круг студенческой театральной студии, где работают Павел и Юрий. Потом встречает её - Сонечку, с которой они сразу же становятся духовно близки. После истории с Софией Парнок, которая была "первой катастрофой" в жизни Марины Цветаевой, отношения с этой Сонечкой совсем другие, целомудренные. Здесь страсть выливается в нежность и опеку. Марина, пытаясь помочь, пишет пьесы для своей Сонечки, дарит ей подарки, всегда и во всём поддерживает её. А что Сонечка? Она, конечно, любит Марину, но она совсем другая. Она инфантильна до крайности, она не живёт, а играет в жизнь.

А позже в Борисоглебском переулке появляется Володя А (актёр Владимир Алексеев). Их с Мариной связывает необычайное родство душ, им хорошо вместе. Есть только одна вещь, мешающая полной гармонии. Про это говорит Володя.

И всё равно это самое счастливое время для Марины. Сонечка и Володя - вся её жизнь. А потом - конец. Володя уезжает на войну. Сонечка - на гастроли. Ещё один только раз увидит Марина свою взбалмошную подругу, когда та будет в Москве проездом. Один последний раз они скажут друг другу о своей любви. В следующий свой приезд Сонечка уже не зайдёт к Цветаевой. Их судьбы разошлись навсегда. А много позже из письма своей дочери Али Марина узнает, что Сонечка умерла. И эта новость всколыхнёт в ней старые чувства, которые выльются на бумагу, в эту повесть, "Повесть о Сонечке".

Тяжело мне далось это чтение. Особо не читаю стихи - потому что аудиал, и мне надо их слушать. А тут еще - проза поэта... Хотя опыт с Пастернаком у меня был - но это был огромный роман, а здесь - вообще повесть.
Сложность в том - что сюжета здесь нет совсем. Просто - воспоминания и бессвязные мысли. Воспоминания о том, как зимой 1918го автор познакомилась с группой Вахтангова вообще и актрисой Сонечкой в частности. Уменьшительно - потому что эта Сонечка описывается, как маленькая - практически травести. Ее даже представляют - "моя инфанта". Вот, в принципе, и все - далее идут встречи или ожидание Сонечки, знакомство с актером Владимиром Алексеевым, эмиграция...
В тексте постоянно говорится о Любви - именно так, большой и возвышенной. Но это не плотские отношения - а скорее отношения Поэта и его Музы - только здесь они нашли земное воплощение. Я бы скорее поверила, что Марина выдумала себе свою Сонечку - если бы не были реальные свидетельства их дружбы. Поэт без Музы - не Поэт...
Мне не нравится слово "пошлый" - мы не в том ключе его сейчас употребляем. Но - не знаю, как еще охарактеризовать персонаж Сонечки. Наверно, вернее всего - как это сделала Марина, двумя определениями: огонь и сахар. Огонь - в том, конечно, ключе, что она ворвалась в ее жизнь, зажигала ее, горела на сцене... Сахар - как говорит автор

С Сонечкой - мне лично просто было тяжело. Это такая типичная актриска одного амплуа, где-то даже мне представлялась Эллочка Щукина Хотя автор и описывает две черные косы и черные глаза. И - это словно попугай или комнатная собачка: шуму много, толку мало. Автор пишет, конечно, что Сонечка ее заряжала на творчество - но порой с ней было просто тяжело и скучно. Когда в их жизнь вошел Володя - я отмела первоначальную мысль о Бриках - больше это было похоже на родителей с капризным ребенком. В общем - "Она была актрисою и шла по жизни, смеясь".
Понравилась мне в повести сама Марина. Очень чувствуется, что она - такой обнаженный нерв, распахнутая душа, и всем сердцем развернута к миру. Если Сонечка - поверхностная, напускная, порхающая, то Марина - как Русалочка на нетвердых ногах, или - постоянно как на эшафоте. Не знаю, кем и зачем благословлен этот союз - но как-то это лед и пламя. Очень мне понравилось то, как Марина видит и описывает мир. Особенно - актеров, в среде которых она тогда варилась. Например, Юрия Завадского она описывает как ангела, неземной красоты - но какой-то почти женской. И в противовес Володя А. - с мужественной сдержанностью и статью. Или Вахтангов, для которого вся жизнь - сцена, с его театральными реакциями. Вообще мне показалось, что для Марины с ее обнаженной душой вся эта актерская мишура, когда люди горят на сцене, а потом спокойно снимают грим - была довольно губительной.
Вообще не знаю, кому и зачем подобное можно посоветовать. Я признавалась, что люблю романтику в плане "Мы лучший мир построим своими руками". А здесь романтика такая - самая сахарная, которая "То ли девушка, то ли видение". И вся повесть сейчас воспринимается также, как ее воспринимал младший сын Марины Мур: "Мам- ну что-то ты прям...". Душа поэта - птица в клетке - а здесь она вся перед нами, на протянутых ладонях. Возможно - в плане необычного книжного опыта и чтобы познакомиться с автором, ее стихами, ее мыслями. Остается от повести какое-то давящее, грустное послевкусие. И тем горше, что всего через три года...
Попробовала нового чтеца - наверно, того-кого-не-принято-сейчас-поминать. Ценители поймут) И - мне не очень понравилось. Здесь тот случай, когда "Люби искусство в себе, а не себя в искусстве". Мне зашли стихи в озвучке, но - не настолько надрывно и пафосно...

Уже не первый раз выбираю в «Игре в классики» какое-нибудь маленькое произведение автора, чтоб не тратить много времени на чтение того, что читать не планировала. Пытаюсь схитрить, сократить дистанцию, срезав на повороте, но мой план терпит неудачу. Хотя вряд ли можно назвать неудачей те замечательные открытия, которые подарил мне такой способ игры.
Если честно, читать Цветаеву я не хотела, а точнее была настроена скептически. Я о ней на самом-то деле ничего не знаю – в школе что-то проходили, но я не помню, хотя в памяти до сих пор сохранились несколько ее стихотворений, ведь, и правда, очень красивых, западающих в душу. Что-то, что я слышала о ней после школьных времен, было чем-то скорее отталкивающим, чем создающим желание узнать поближе, что же это был за человек такой, эта Марина Цветаева? Если честно, я и не знала, что она писала что-то кроме стихов. Увидев в списке ее творчества очерки, я заинтересовалась, пробежала взглядом по аннотациям, заинтересовалась несколькими, но выбор остановила на Пушкине, как чем-то мне более близком и знакомом. Если честно, не знаю, чего я ждала. Но вряд ли того, что такое маленькое произведение начнет рушить какую-то стену между мной и человеком с портрета в классе литературы. То есть… Даже не знаю, как объяснить. Я прекрасно понимаю, что все эти люди – будь хоть Пушкин, хоть Марина Цветаева – они реально существовавшие люди, но при этом как будто бы и нет. Для меня они никогда не были по-настоящему реальными для меня, как герои каких-то книг, произведений, в моей голове есть какие-то факты из биографий, я читала их произведения, видела фотографии, но на этом все. Нет осознания того, что человек действительно жил. Но вот я начинаю читать. Некая Марина рассказывает мне свои мысли, что-то о себе, что-то о своей жизни, и вдруг она перестает быть далекой и нереальной, словно она больше не из другого времени, а из моего, потому что разве могут у портрета в кабинете литературы быть такие живые мысли, такие похожие на мои собственные?

Мне очень понравилась эта мысль. А ведь и правда так, вроде бы и знаем, что предки Пушкина были неграми, но словно не осознаем, ведь какая разница? Он же русский поэт. Даже не так. Он самый-самый русский поэт. База. Основа русской поэзии. И при этом с такими корнями. Эх. Раньше на памятники Пушкина внимания не обращала, а теперь буду смотреть с гордостью, как на «памятник смешения народных душ».

Я — мазохист.
Нет, я ничего не перепутал, начиная так рецензию на повесть Цветаевой, а не на роман фон Мазоха.
Читая чужие рецензии, порой ловишь себя на мысли, что ты присутствуешь на сеансе у психотерапевта.
Вот, сидят люди кружком, на стульях.
Похоже на тайный заговор сумасшедших. Или — лунатиков.
Какая-то девушка начинает первая, смотря на свою расправленную перед лицом, руку: Открытая нараспашку, душа..
И не совсем понятно, она ласково бредит, или уже начала рассказывать о Цветаевой.
Подключается другой голос: Как же я люблю поэзию Цветаевой! До дрожи в коленках.
А здесь.. здесь просто никак.
Про себя шёпотом думаю, разглядывая перед лицом руку в синей варежке: так Пётр отрекался от Христа...
И ещё один голос, словно он стоял.. лежал в очереди: Нет, некоторым историям лучше оставаться нерасказанными..

Сижу на стуле, потираю коленку (свою), и думаю (про себя) — ну, этот, точно, сумасшедший. Тебя только не спрашивали, что нужно Марине рассказывать, а что нет.
Вдруг, словно цветок на моём правом плече, расцвёл милый голосок девушки.
Она говорит так, словно дух Цветаевой случайно вызвали за обедом: Москва — 1919 г. Борисоглебский переулок. Я и две моих дочки — Ариадна и Ирина. От Сергея Э. нет вестей с юга..

Доходит очередь до меня, моей рецензии.
Встаю со стула, с алыми цветами флоксов в варежках (у груди), и улыбкой (на лице, причём не только своём).
Ах, как хочется перепутать: улыбка в груди…

• Здравствуйте. Я — Саша, и я мазохист.

  Когда людям экзистенциально одиноко и грустно, они идут в ванную, берут лезвие, или идут на крышу дома и подходят к краю.

Все эти надрывы и лезвия, для меня уже в прошлом, они как банальные и до боли родные места, вроде.. Урюпинска, а хочется.. Антанариву.
Да, когда мне очень грустно.. я иду читать рецензии на Платонова или Цветаеву.
Как бы мог начаться апокалипсис?
Какой-нибудь сумасшедший кретин, вонзает нож в Мадонну Рафаэля, обливает кислотой Венеру Боттичелли.
И так по всему миру.. разом.

Есть синдром Стендаля: когда от красоты искусства, можно упасть в обморок: до того ты переполнен красотой.
А как назвать синдром, когда на твоих глазах, кретин, без ножа, увечит вечную красоту и память замученного ангела?
И разве так важно, что это всего лишь читатель, что «подлинник» не пострадал?
Он красоту увечит. В своей душе: чем не подлинник?
Господи.. когда уже учёные изобретут аппарат, фиксирующий таинственное излучение, от изувеченной красоты, души, истины?
Скажем прямо: мы к искусству относимся как к женщинам в прошлых веках: свысока, для развлечения.
Мы не позволим себе пойти на выставку картин Габриэллы Мюнтер или Анри Руссо, не подготовившись к этому.
Почему мы позволяем себе это в отношении Цветаевой, Платонова?
Намеренно прочитал рецензии на Сонечку, и наши, и французские, английские..
Может, мы попросту ещё не умеем — читать, так же как и любить? Иначе не было бы ссор, расставаний влюблённых, войн: любви в мире было бы больше: у искусства, в веках - кинетическая инерция рая..

Вот один (цензура) пишет в рецензии, что ему стала мерзка Повесть о Сонечке, после того как он покопался в инете и узнал кое-что о Марине тех лет, о трагедии с дочкой Ирой.
И Марина ему стала мерзка..
Во первых: кретинам опасно копаться в инете, учитывая, что там полно кретинов, пишущих пошлые статьи о Марине, сея в душах — ложь.
Интересно, мир бы стал лучше, если бы люди, легко судящие других, в ту же ночь, во сне, оказались.. ну, скажем, на месте Марины, в голодной и холодной Москве 1919 г., и проснулись с криком и седой прядью?

Марина искупила свой грех — жизнью. Да и греха не было — жизнь была.
Интересно.. если бы люди оказались в раю, и увидели там Марину, они бы точно так же мерзко шушукались о ней и трепали её душу и боль матери?
А что людям мешает жить, как в раю, уже сейчас? Любить, как в раю..
Удивительно..  как легко и сладострастно даже в своей злобе, люди пишут и верят злым слухам, чему не были свидетелями.
Это даже похоже на чудо: как кретины находят друг друга. Почти как гомосексуалисты, в толпе, видят своих.

Здесь и правда сокрыто нечто любопытное и мистическое: пора нежной дружбы Марины и Сонечки, растушевалась, и дочка Марины — умерла в детском приюте, куда она отдала Ирину и Алю на время, спасая от голода.
Это был американский приют, и все думали, что там можно перетерпеть «метель».
Кто же знал, что там будут чудовища, воровавшие у детей еду и т.д.
Марина потом не могла себе это простить. Тогда же забрала больную Алечку и не спала несколько ночей, выхаживая её, в тифу, а потом закармливая её.. за двоих, в течении многих лет.

Так вот, Сонечка для Марины, с её внешностью подростка, была мистическим воплощением единства — Алечки, начинавшей потихоньку рождаться в жизнь и отходить от мамы (женщина рожает и вынашивает ребёнка — дважды, и дважды..  ребёнок покидает её: тело, судьбу и.. иногда — жизнь.
Но и тут женщина словно бы мучается родами, рождая душу ребёнка - в небеса) и Ирины, какой она должна была стать, если бы не умерла.
Что ощущала Марина, когда к ней приходила Соня Голлидэй, а Ира вставала на ножки в кроватке, и, раскачиваясь, как юнга на мачте, увидевшего таинственный остров, пела-молилась-звала: Галлида, Галлида, моя Галлида!
И Сонечка брала её на руки и прижимала к груди, словно она.. была живой мыслью Марины, её ребёнком в раю, наперекор смерти, повзрослевшей и пришедшей к своей маме и.. взявшей с кроватки, себя — маленькую, которой предстоит умереть.

Как хорошее вино не пьют чёрте с чем, но интересуются, когда оно было изготовлено, и где.
Так и приступая к изысканному произведению, нужно знать историю его создания.
К сожалению, в современном мире, мы утратили аристократизм созерцания искусства. Мы «хватаем» его на лету, в спешке, как дешёвый фаст фуд.
История написания «Сонечки» создаёт основную и неповторимую акустику прочтения.
Можно слушать Шопена в шумном кафе, а хочется.. на берегу океана. Или даже на крыше. Рояль на крыше..
Ну, это для лунатиков-эстетов (и для грузчиков.. эстетов - лунатиков?).

Марина писала повесть на берегу океана, где сияние звёзд было таким же большим, как и глаза Сонечки.
Марина узнала от дочки Али, что её Сонечка.. умерла в России. И приступила к написанию повести.
Приступила бы она и без вести о смерти, вот что таинственно.
Почему? Она уже начала искать её. Душа томилась по ней и звала.
Это был 37-й год.
И пусть это была не Россия, а спокойная Франция, это было экзистенциальное время для Марины: она хотела умереть и думала о самоубийстве.
В любви — полный крах. Творчество никому не нужно..
Жизнь — рушится.
Именно в это время, Марина как-то вечером собралась порадовать себя — походом в кино, вышла на улочку, и её старая туфелька, подломилась. Рассыпалась, как во сне..
Идти было не в чем. Она вернулась домой, села за столик, склонившись к нему и тихо заплакала.

Сын - Мур, подрастал, и уже начались первые кошмарные дуэли его и Марины.
Алечка выросла и часто ругалась с Мариной: Алечка была не Мариной.. не сплошной душой, а — простой девчонкой.
Муж Марины, Сергей, ввязался в шпионскую историю с убийством и был объявлен в розыск.
Всё рушилось..
Душе нужно было опереться хоть на что-то прочное и светлое в жизни.
И вот тут, Марина и вызвала на страницах повести, словно в магическом кристалле искусства — свою Сонечку: её нежный призрак.
Вызвала свою милую, крылатую молодость, и ту ласковую зиму 18-го года, когда Ирочка была жива, когда в послереволюционное лихолетье, словно бы рушились декорации жизни, как в романе Набокова «Приглашение на казнь», и сердца влюблённых, бились к звёздам и дальше, а тела были покорными тенями сердец, и даже — как бы уставшими крыльями, наброшенными на озябшие плечи, словно потёртое пальто.

Вы только представьте, в голодной и холодной Москве, словно бесприютные, исполинские ангелы в конце мира, бродят гениальные поэмы, чувства, стихи, дружбы и сны: быт, истончился до бреда, как-то заосенился и сквозится как листва, синевою и звёздами.
Боже, зато как любится и творится у такой бездны!
Ничего лишнего.. тело — стало чуточку душой, и руки влюблённых, в сумерках зябкой постели, похожи на ласковые звёзды на картинах Матисса.
Вот звёздочка, невесомо (как снежинка у фонаря в тихую ночь), коснулась смуглой груди.. плеча.
Снежинка такая большая, как.. на далёкой планете, в созвездии Лиры.

И что с того, что Цветаева и другие поэты, их стихи, ходят в рубище и едят суп с сушёной воблой?
Тела — отступили в тень жизни. Душа полыхает костром зацветших крыльев.
Именно такую ирреальную Москву и описывает Марина, описывает так, словно Москва — таинственная планета, без солнца, несущаяся где-то в созвездии Лиры.
В этом смысле, произведение Марины, одно из самых таинственных в 20-м веке, и смотреть на него просто как на бытоописание Москвы 18-го года, с какой-то странной актрисочкой Соней, всё равно что прийти в музей и смотреть не на Мадонну Рафаэля, а на раму.. или — смущённого сторожа.
Мне иногда кажется.. что люди не узнают рая и подлинной любви, если их встретят на пути, и пройдут мимо.
Не заметят они и конца света и ада. Занятые собой… прелестной чепухой в себе.

Марина создала то, что было не под силу Боттичелли: подробнейший лик весны души, пейзажи рая — нежности дружбы, сквозящиеся сквозь рушащиеся декорации мира.
А читатели.. (не все, разумеется), словно сытые помещики в 19 веке, смотря на картину Боттичелли или на сияющую красоту на странице Достоевского, говорят с зевочком: миленько..
Это не романтическая метафора про отблески рая.
Каким-то чудом, не древние философы или седобородые старцы, а несчастная Марина, на берегу океана, открыла тайну.. рая.
Рай, вовсе не декорирован мещанскими цветами, или ангелами с арфами на скучающих облачках в стиле Ватто.
Рай, это место — где мы были счастливы, где душа цвела, любила, а значит — общалась с богом.

Это удивительно: Марина, в Сонечке дала лик и душу любви: сейчас, она ребёнок, а через минуту — тысячелетний ангел, и бесконечно жаль, что не чуткий читатель, видит в Сонечке лишь инфантильную актрису.
Повесть Марины, не для читателя-потребителя. Она - для «бескожего» читателя, для лунатиков жизни и чтения.
Чтение «Повести о Сонечке», как персональное приглашение на тайную вечеринку бесприютных ангелов.
Для Марины, рай — это декорации Москвы 1919 г.
Я искренне верю, что где-то далеко в космосе, возле созвездия Ориона, блуждает кометой, сияющая, косматая Москва того времени, и эта комета, заселена любовью, душами Марины, Сонечки, Юрочки, Павлика..
Они не знают что умерли, они просто — любят.

Под лаской плюшевого пледа..
Этот стих Марина посвятила Софии Парнок.
В повести, мы находим этот же плед, но им Марина ласково укрыла двух друзей:

Это о Павлике Антокольском, поэте и актёре, и Юрочке Завадском, актёре театра Вахтангова.
Некоторые зарубежные русисты, в своих книгах о Серебряном веке, опираясь на эту строку, делают вывод о гомосексуальности Юры и Павлика.
Бог им судья..
Нет, может между ними что-то и было, тогда время было маскарадное, и души, тела, пол, нежно менялись местами, мигали, как уставший и одинокий фонарь в конце аллеи.
И у Марины был роман с Софией Парнок.
Но там была и сексуальность (Именно София пробудила сексуальность Марины), а с Сонечкой — сплошные крылья без тела, цветение воздуха, как.. искрящиеся крылья-папоротники, на заиндевевшем окне.

Зарубежные (да и многие наши) литературоведы, быть может не знают, что в то время, Москва отличалась от сегодняшней Москвы: в домах не топили, света часто не было, и потому, в озябших квартирах, словно ангелы в конце мира, грелись от горячих разговоров по ночам, о прекрасном — красота грела! (Платон бы обзавидовался и захотел бы родиться в Москве. А он и родился: Платонов..), либо спали под одним одеялом, шубой: и друзья и влюблённые, порой — вместе.
Повесть о Сонечке, стала для Марины тем самым пледом, крылом ангела, укрывшего на берегу океана, уже не плечи, но её озябшее сердце.

Марина не просто пишет повесть, она словно бы занимается спиритизмом воспоминаний.
Нет.. ещё более таинственно: словно ангел, она берёт озябшую душу своей Сонечки, душу своей молодости, и возносится на далёкую звезду: Марина подарила своей Сонечке — рай и бессмертие.
Она написала для неё — лучшую роль.
Вместо театральных софитов — звёзды, вместо освещённой сцены — лунные странички.
Марина не просто вызвала к жизни дух Сонечки, она нежно слила его с духом самой любви, с ангелом любви, любящего всех, как Христос, желающего подарить свою любовь всему миру.
Этот ангела, знает, что трагически умрёт, потому и спешит любить, надышаться поцелуями, жизнью..
Сонечка — это женская вариация Азра, из стиха Гейне: он был из таинственного племени: полюбив, люди этого племени умирают.

Сестра Марины — Анастасия, писала после прочтения повести: а не выдумали ли Марина её?
Её душу, разговор, голосок её?
Голосу Марины не было места в Париже 37-го, и она… дала свой голос — Сонечке 19-го года.
Позже, когда стали известны письма Сонечки, поняли, что это именно голос Сонечки.
Но мысль Анастасии — прелестна. Красота порой выше правды. Красота — крылья правды.
Сонечка, это вторая, дополнительная душа Марины, луна её души, как сказал бы Перси Шелли (я бы сравнил повесть Марины, с изумительной поэмой Шелли

— Эпипсихидион).
Мы наблюдаем удивительный случай реинкарнации не души, но — голоса, чувств: Сонечка, это тайная комната на чердаке сердца Марины.

В повести, много отсылок к Белым ночам Достоевского.
Сонечка была чтицей и читала Достоевского со сцены.
В своём дневнике, Марина однажды высказала интересную мысль: никакой Настеньки, не было. Её выдумал в своём аду одиночества — мечтатель.
Друзья Марины (и возлюбленные), часто обвиняли её в том.. что она их — выдумывает.
Марина очень страдала от этих обвинений.
Она говорила: я не выдумываю. Я помогаю человеку увидеть себя таким, каким его задумал — бог.
А другие, в любви, любят человека таким, каким его задумало время, общество, родители, мораль: искажённым.
В конце концов, что есть наш мир, как не выдумка бога?
Мысль и любовь — выше нелепой реальности мира, с её изувеченными истинами и моралью.
Когда мы уже это поймём и не будем унижать любовь и мысль, норовя их придавить — к земному, человеческому?

Вот и Сонечку свою Марина выдумала, а значит, раскрыла её сердце — богу.
Вся эта театральная мишура закулисья в повести, похожа на маскарад ангелов в конце времён (чтобы люди не испугались ада! милые..).
Павлик Антокольский, в старости вспоминал, что когда осознал, Кем была Марина, и что он так часто менял её на театральную мишуру, оставляя в одиночестве в озябшей и вечно вечереющей квартире, он плакал от этого, хотелось сойти с ума от боли..

Вам когда-нибудь хотелось сойти с ума от счастья, или даже — умереть?
Когда читал повесть, ловил себя на мысли — на сердце!: славно было бы умереть, если уж суждено за книгой умереть, не за чтением Пелевина, или, не дай бог, флакончика с персиковым шампунем, сидя в ванне, а умереть за чтением Цветаевой.
Это наверно так же чудесно.. как умереть во время секса.
Само собой, для любимого человека это будет ад, но как мысль — это прелестно: ах, я тысячу раз умирал в мыслях, занимаясь сексом с моим смуглым ангелом, и.. что ещё более чудесно, она ни разу не узнавала об этом, просто спала на подушечке и мило улыбалась во сне, и не видела, что к её тёплой подмышечке прильнула душа.. ангел.
Мне нравится представлять, как я вхожу в свою комнату вечером, включаю свет и.. вижу чудо: на постели, сидит мой смуглый ангел (мы с ним давно уже не общаемся), и Цветаева, то есть — Сонечка, повесть. И обе (трое?) мне улыбаются..
Ах, в такой миг, от полноты счастья, мне хочется как Стендалю, перед картиной Боттичелли — упасть в блаженство обморока, и сладостно непонятно, от близости смуглого ангела, или от смуглой красоты повести о Сонечке.

Есть книги, которые нужно читать быстро, как в детстве, когда мы пили божественно вкусную воду из милого ржавого краника во дворе, после жарких игр, а есть книги, как «Повесть о Сонечке» — всего 150 стр, и вот прочитать её за один раз, да даже за два дня, так же пошло и безбожно, как выпить с горла чудесное французское вино Chateau Lagrange.
Повесть — не просто о нежности воспоминаний, не только о шестикрылом ангеле - любви и смерти, ибо в повести все чуточку друг в друга влюблены: Юра — в Павлика, Сонечка — в Юру, Марина — в Сонечку и Юру, Павлик — в себя.
О Володе молчу. Он — ещё не погиб на фронте, и нежным призраком является Марине: призрак дружбы, любви..
Все они — единый, шестикрылый ангел.
В аду любви, есть маленький, цветущий островок утончённого мазохизма: целовать ту.. кого любит та, кого любишь ты, но кто тебя не любит. Пока..
Мазохизм ангелов, мазохизм андрогинов любви.

Читатель, словно шагаловский влюблённый, пролетающий над вечерними крышами Москвы, видит дивные пейзажи нежности: как ангелы воруют дрова, как большой чиновник, влюбившись на ярмарке в красоту плясуньи (костромская Кармен!), бросил всё.. как заповедовал Христос, и пошёл за любовью, как за богом — в рай.
И вот, теперь этот влюблённый, нищий и.. счастливый, крутит шарманку а его Кармен танцует на площадях городов.
Прошли года.. Кармен растолстела.. а наш влюблённый, не замечает этого, он влюблён и крутит шарманку.
Так и кажется: закончит он крутить её, увидит, что стало с его жизнью, с Кармен.. и тут же умрёт.
Спрашивается: где более реальная жизнь: в нём, или снаружи?
Кармен его ни разу не поцеловала..  И когда Сонечка сжалилась над ним, и при всех, поцеловала его в уста.. за всех женщин, за всех мучеников любви..
Я не смог сдержать слёз. Это поцелуй — женщины-Христа.

Читатель, не проходи быстро мимо этого места в повести. Задержись. В нём — тайный ключ к повести.
Пока мы любим, пока играем в жизнь и крутим свою шарманку (у каждого она своя) — жизнь имеет смысл, и любовь светит над миром, как солнце бессонных..
Но как только мы перестаём любить — мы видим подлинное, изуродованное лицо мира: в нём бог давно умер, истина изнасилована а жизнь заросла сорными звёздами..

Хорошо бы читателю помедлить на первой странице: она вся — зеркальна.
И это тоже, ключик: и к сердцу Марины, и к повести и к нашей жизни.
Зеркальность там во всём, начиная от некой Верочки, сестрёнки Юры, в которых нежно и крылато проступают черты друг друга (любовь Марины к женскому и мужскому), и заканчивая эпиграфом Гюго:

Знаете, как Марина начинает повесть?
Со слова — нет.
Это зеркальный огляд возвращённого света отражения.
Он обращён к эпиграфу Гюго и нежно спорит с ним, словно эпиграф, стал ласковым ангелом за правым плечом Марины, с улыбчивыми крыльями.
Это не модернизм. Модернисты, в большинстве — просто циркачи и позёры.
Марина — ангел, среди циркачей. В этом и тайная прелесть цирка: там всегда есть грустный ангел. Но.. кто?

Итак, Марина разговаривает с ангелом, а мы — подслушиваем.
Вся повесть — это диалог ангелов в темноте, почти как у Лермонтова: и звезда с звездою говорит..
Повесть изумитильна тем, что ей дан — голос.
Так в сказках говорит — куст, так ночь цветёт лобзаньем уст..
Ну вот, стихами заговорил: ах.. рецензия моя снова замечталась о смуглом ангеле, прикрыла глаза и слегка.. поплыла.
Марина, к чертям (к ангелам?) рушит 4-ю стену между читателем и героями, и даже 5-ю стену, и говорит с текстом, не стесняясь сойти с ума, и текст говорит с Мариной и её героями, робко оглядываясь на читателя и окончательно сходя с ума, как безнадёжно влюблённый..

Сонечка порой говорит — как Севилла, в тумане московской, борисоглебской пещерки. нежно бредя.
Говорит и говорит, как тот.. шарманщик.
Марина пишет: бормочет, как сонная, с открытыми глазами..
Так в повести Платонова, на полу лежали измученные жизнью люди и спали в темноте и говорили друг с другом сквозь сон и улыбались чему-то, как ангелы.
Марина пишет о Сонечке: она жила в кресле..
Словно жила на звезде. С коленями у груди: они — заострённые крылья, растущие из груди.
Сонечка — дух и маленькая принцесса, а не принц Экзюпери.
Помните стих Марины о маленькой дочке Але? — Маленький домашний дух..

Многие читатели говорят, что повесть — сладковата, в ней много метафор, излишней нежности и.. Сонечка — сладковата, с её вечными уменьшительными — «минуточка», «солнышко», «книжечка».
Помните, Марина в стихе писала, что лечит печаль — шоколадом?
Словно нежный алхимик, Марина растворила сладость жизни — в воспоминаниях своих друзей, в вечерах над Москвой и в книгах.
У Пруста — печенье Мадлен, у Марины — сладость воспоминаний, тепло обволакивающие сердце, словно нёбо — небо, рта.
Марина фактически воскрешает и по новому переосмысливает итальянский «сладостный стиль» Dolce Stil Novo, времён Петрарки и Данте.

В некоторой мере, эта повесть — проверка на зрелость читателя, его вкуса: просто ли он потребитель искусства, или чуткий читатель?
Избалованный читатель любит, чтобы между ним и героями была дистанция оценки, нежности: он любит сам, как ребёнок, подойти и взять красоту со страницы, любит любить или ненавидеть героя — сам, без подталкиваний.
Марина понимает это и извинятся заранее, что слишком любит Сонечку, что обняла её душу — целиком (Сонечка — в коконе нежности Марины) и несёт её над крышами Москвы: шагаловские влюблённые..
Что делать читателю? В этом, наверно есть момент творческого христианства: всецело довериться любви автора к герою, принять факт любви — как основы мира, искусства, и раствориться в этой любви и лететь вместе, втроём, над крышами вечерней Москвы.

Почему мы так часто стесняемся этой сладости ощущения жизни, дружбы, любви, словно иные мужчины — нежности и ранимости?
Может это наш лживый и прелестный маскарад, в той же мере, как тема театра в повести Марины?
Хотим казаться взрослыми.. боимся излишней нежности, и.. сутулимся тысячелетней душой, и раним друг друга, искусство- словно дети.
Шёпотом: Сонечка — это Марина на анаболиках (в английском литературоведении есть милая шутка: Достоевский — это Джейн Остин на анаболиках).
Марина под травкой.. Марина — травка.
Так странно и мило было узнать.. в Сонечке, себя, а в Марине — моего смуглого ангела.
Иногда — наоборот..
Ах, эти вечереющие переулочки разговоров в повести.. они интересней банальных приключений, по которым тоскует избалованный читатель: они ведут сразу — в рай. Сердце оступается — в рай.
И в травку..

Сонечкины уменьшительные слова, на которые «взрослые» читатели так фыркают…
Опять же, это от инфантильности чтения, от неумения вести взрослый диалог с красотой искусства.
Такие читатели неминуемо — сравнивают. А это грех искусства (да и любви).
С чем сравнивают? с теми «пустышками» современности, с губками-гузкой, которые и слова уменьшают и себя и сердце..
У Сонечки — иначе. Совсем.
Она — русская Алиса в зазеркалье.
Её душа от любви — вырастает больше мира, и потому на её ладони — время и солнце.
Более того, Сонечка, как ангел любви, знающий, что все обречены на смерть и трагедию жизни: и книги и время и сердца и милые звери, - Сонечка словно гладит самые слова, израненные и озябшие.
Улыбнулся в комментариях в книге на литературоведов (они и правда, милые, какой то отдельный вид лунатиков).
Они с таким умным видом указали на ошибку Марины, назвавшей отца Сонечки — скрипачом (он пианист), а саму Сонечку — младшей сестрой из трёх (старшая).
Господи.. Марина нарочно уменьшила Сонечку, до младшей сестры (Золушка), и огромный рояль, до прирученной, как крыло ангела — скрипки.

Многие спорят: было ли что-то между Сонечкой и Мариной?
В плане — сексуальности.
Было. Но не так как думают многие.
Для Сонечки и Марины, любовь — равна жизни, и в этом смысле они обе договорили до конца довольно бледную и ущербную мысль Декарта: мыслю — следовательно существую.
Важнее — что ты мыслишь. Мыслит и тростник и камень, по своему.
Марина, из Сонечки, Сонечкой, фактически говорит: я люблю.. меня любят.. — я существую.
Это уже мышление ангела, для которого любовь — выше жизни. Точнее — любовь и есть высшая жизнь, а не эта ущербная жизнь, где она словно заикается и не может ступить шага, чтобы не оглянуться на мораль, страхи, сомнения, обиды.
В этом плане примечательно, как смотрели на Сонечку, другие герои повести: каждый оглядывался на своих призраков, не видя ангела перед собой.
Может это и зовётся жизнью? Оглядываться на призраков и не видеть в шаге от себя — рай, любовь, ангела?

Рецензия подходит к концу..
Знаете, как выглядит секс ангелов? Хотите увидеть?
Ваша жизнь после этого может измениться..
Беда в том.. что люди не всегда могут понять, что это - секс ангелов.
Иной раз, флоксы, расцветшие в октябре под окошком любимой, или улыбка смуглого ангела, читающего эти строки (строка зацвела на ладони, как алые флоксы..), уже, чуточку секс ангелов..
В повести, Марина читает со сцены свою «Метель».
Зал — почти пустой, холодный и тёмный, как космос.
Марина — вся горит. Неизвестно почему. Сердце бьётся, то к звёздам, то в детство.

Марина горит так, что, кажется, и Москва вот-вот сгорит с ней.
Она ещё не знает.. что из «глубин космоса», на неё смотрит — Сонечка, с которой она ещё не знакома, и Сонечка тоже, вся горит, и румянец на её груди и щеках.. как нежные, алые флоксы — для Марины. Или нет.. румянец похож на поцелуи цветов — Цветаевой.
Флобер сказал: Бовари — это я (хочется пошутить про первый каминг аут в классической литературе, но не буду). Марина как бы говорит: Сонечка — это мы все.
Сонечка — это самая ранимая и нежная частичка не только Марины, но и нас самих, обречённая в этом мире масок, грубости и прозы.
Сонечка — словно таинственная и далёкая звезда, населённая самыми нежными и ранимыми образами искусства: русалочка, Сонечка Мармеладова, Настенька и Мечтатель из Белых ночей, князь Мышкин, Настасья Филипповна, роза маленького принца..

Как Есенин перед смертью писал стих кровью, так Марина, перед тем как отправиться за Ариадной — в гибель, написала Сонечку — кровью души: в этой повести — сама тайна творчества и нежности.
Творчество и красота — как танец русалочки, над которой смеётся толпа, морщась и кутаясь в своё мамонтово пальто: помните концовку советского фильма Русалочка? Старая женщина смотрела на танец русалочки и говорила людям: что вы смеётесь, дураки! Она же сегодня умрёт!
В повести, есть одно уязвимое место Марины, её тайный грех.. ангела, суть ангела: Марина начинает любить человека во всю исполинскую ширь крыльев, лишь когда.. потеряет его, или когда он умрёт, став нежностью её воспоминаний.
Быть может ад жизни в том.. что этот человек уже не узнает, как бесконечно мы его любили.
Каждый из нас пишет свою Сонечку, свою боль. У каждого из нас свой — огляд Орфея.
Давайте будем ангелами уже на земле, и накрывать их пледом своих крыльев, уже при жизни.
Сонечка  — это наш общий сон о подлинной жизни и любви..

Москва - 1919. Борисоглебский переулок. Марина Цветаева и две ее дочки - Ариадна и Ирина. От Сергея Эфрона нет вестей с Юга.

Слово "дрянь" в данном случае я воспринимаю не ругательством и осуждением, а в значении сор, хлам, отходы. У Даля есть значения дрянь - обрезки, стружки

Вот и они, как обрезки от большого, бывшего, еще не прошлого, но уже не будущего.
Передана атмосфера той Москвы, того времени, настроение той Марины.
Для меня проза Цветаевой это всегда о самой Марине, о ком бы она не писала, кого бы не любила (Пушкин, море, Сонечка...) И конечно ее проза это та же поэзия, не всегда с рифмой, но всегда в том же ритме.
Марина Цветаева в 1938 году году описала события 1919 года, узнав о смерти Сонечки - Софьи Голлидэй, актрисы и чтицы, "четырнадцатилетней инфанты". Кроме Сонечки среди гостей дома в Борисоглебском были Володя - Володечка (Владимир Алексеев), Юрий Завадский, Павел Антокольский.
Покоряют дневники Ариадны Эфрон, дочки М.Цветаевой, написанные шестилетним ребенком, а по сути мудрые размышления, воспоминания взрослого человека. Ее взрослость и ум поражали друзей Марины Ивановны, она же знала, что ее Аля такая была "отродясь".
Молодые, талантливые, голодные старались жить сочиняя, играя, влюбляясь.

Уходит на войну Володечка, пропал без вести в Крыму в 1919 году. Уезжает Сонечка, выходит замуж за режиссера провинциального театра.
В конце есть список "действующих лиц"

И еще среди действующих лиц дом в Борисоглебском, "чердак-каюта".
В голове крутятся строчки Бориса Пастернака:

Нет, некоторым историям лучше оставаться не рассказанными. Это моё личное мнение и оно особенно применимо к этой книге.
Проза от такой яркой поэтессы? Конечно же да! К тому же так удачно подходящая сразу под несколько игр на сайте. К тому же я уже видел эту яркую обложку и добавлял книгу к прочтению. Но какая-то невыраженная тревога остановила меня в тот раз. Сейчас я поддался стечению объстоятельств, но в результате ощутил только разочарование и досаду.
При чтении я почувствовал антипатию к этому автобиографичному произведению и начал поиск фактов в интернете. И к своему ужасу открыл Поэтессу с очень непристойной стороны. Хотите поподробнее? Читайте сами на просторах сети, а мне до сих пор неприятно.
Да, я понимаю её желание осветить (или подсветить) жизнь близкого ей человека, очень талантливой, но обделённой актрисы. И Марина тотально разобрала общее время с ней и её окружением, прямо до каждого минутного молчания. Все эти страшные зимние месяцы им только и оставалось опираться друг на друга и верить в будущее. При этом они оставались богемой. Жрать было нечего, а у них и разговоров только про башмачки, пьески и встречи. Я понимаю, что они выживали как могли. И это всё им нужно было, чтобы остаться не просто в живых, а ещё и профпригодными, то есть не зачерстветь. В самом конце будут как раз приведены стихи Цветаевой о том времени и они чертовски хороши.
И вот я вновь задумался о смысле их бытия. Таких Великих, как Цветаева, Булгаков, Ахматова, Хармс, Мандельштам, Пастернак. Они выживали и писали в тех условиях, творили эпоху и попали под её жернова. И не мне судить кого-то из них, но всё же и понять некоторые их поступки я не в силе. И я не об иммиграции или противостоянии режиму. Каждому своя жизнь, своя дорога и только ему решать - бежать по ней или тихонько и неспеша брести.
Так и с этой книгой. Я долго и упорно брёл, запинаясь на каждой запятой и подолгу топчась на каждой точке. Не понимаю я её. Как книгу, во всяком случае. Она подобна, скорее, словесной лавине. Словно я разговаривал с ней, а не читал. Так тяжело было читать, что я попробовал аудиокнигу в озвучке Ерисановой. Тоже не зашло, от слова совсем. Она на смогла передать эти эмоции, которые буквально видны между строк. Это восхищение тем временем. А я всё время, пока писал рецензию, пытался сдержаться и промолчать над подлостью. Ибо по другому отношение Марины к собственным детям не назвать. Это знание просто добило моё непонимание. Не разделяю восхищения я этим трудом.

Зачем, казалось бы, Цветаева написала эту хрень собачью, короткий рассказ "Жених". Вообще снизошла до прозы. Ничем не примечательное жизненное событие, да еще в основном касающееся не ее царственной особы, а ейной сестры - ан нет, гложет чем-то и берется Цветаева за перо. Задел чем-то мальчик - хитрецой, пониманием чего-то глубинного - оценил и ее, усмехнулся про себя, оказал знаки внимания, обманул и забыл. А Цветаева изнывает, исходит желчью и скулит - это как всегда. Дальше же мальчика ждет доля мещанская, жизнь стандартная, а великую поэтессу ждут долгие и неспокойные мысли о чужом вмешательстве в ее расчудесную жизнь.

Ну, сообщила она еще раз с помощью рассказа "Жених", что она владычица морская, а кругом одни жалкие пресмыкающиеся - так это и так все знают. Что мужики к ее тонкой душе в очередь выстраивались - и это общеизвестно. И стихов ее читать для этого не нужно, и биографий жевать, и фильмов смотреть не обязательно. Если в чем-то Цветаева, как там бишь ее зовут, и виновата, то только в том, что не встретила на своем жизненном пути ни одного нормального человека. Одни зрители попадались,заходили в ее шапито часок скоротать. До сих пор заходят - кто перед тем, как колес наглотаться, кто после ссоры с мужем, а кому и шоколадки не додали. Отсутствие реальных людей, способных оценить, вполне поправимо - коли нет, то роди их сама. А вот мыла я бы ей не дал. Ни к чему добро переводить.

Удивительно, но даже в семьях с нормальными родителями, если детей в их составе два и больше, каждый ребенок считает, что его родители любят меньше всех. Это здоровый эгоизм. Но забавно, это можно наблюдать и по некоторым отзывам на этот рассказ, повзрослевшие дети, не заведшие еще своих детей, продолжают не верить в то, что любят родители всех своих детей одинаково сильно. Опять же, речь о нормальных людях.
В этом рассказике высвечен вполне жизненный момент борьбы за любовь матери между двумя сестрами.
Сели слушать сказку, которую должна сочинить мама, перед сном. Но мама погружена в какие-то взрослые проблемы и чисто машинально начинает «жили-были...», да «в некотором царстве...», а сестры вмешиваются в этот рассказ, добавляя по очереди свои фантазии, вписывая в эту сказку друг друга и героически друг друга в ней побеждая. Получился такой фэйбл-батл. Периодически обе спрашивают, «да, мама?» и мама отвечает машинально «да». Мне вспомнилась удачная реклама, где мама слушает дочь, а слышит речь начальника, в результате чего дочь привела в дом собаку, когда читал с детьми этот рассказ.
Мне показалось, что немного затрудняло восприятие рассказа на слух нехватка текста в тех частях, где происходила словесная пикировка сестер. Трудно было определить, где речь ведет одна сестра, а где вторая. Но, возможно, это особенность прозы Марины Цветаевой.

​
Взгляни на дом свой, ангел.
Орфейным взором обернувшейся памяти что-то в нас смотрит на Серебряный век русской поэзии: там, женская душа, и мужская, как два симметричных крыла андрогина, впервые так пророчески и творчески выровнялись.
Но почему же, творчески свободные, мы всё чаще оглядываемся на тот Серебрянный, лунный век?
Почему нас так манят люди лунного света, как сказал бы Розанов?
Может, мы что-то утратили в своей свободе и творчестве?
И почему такая неизъяснимая грусть у этих голубых плеч обернувшегося взора?
 
Вскрик камня во тьме — отблеском лунным: Эвридика; внутреннее кровотечение вечно-женственного…
Ангел стоит, у зацветшего, как сакура, распрямлённого крыла, ожидая на свидание что-то несказанное, нежное.
Но его нет. Что-то не так.
Глаза и сердце привыкают к сумраку, видят страшное в той лунной эпохе: в муке умирает поэтесса Мирра Лохвицкая, сестра Надежды Тэффи: одиночество, невыносимые сердечные боли и спасительный холодок опиума на губах, и забытьё на два дня, и сладостный бред, похожий на грустную сказку или чью-то судьбу.
А вот Анастасия Чеботаревская: феминистка и поэтесса, жена Сологуба: бросается осенью с моста, не в силах пережить сумерки ада советского безвременья, гибель Блока и мытарства надежды ( Эвридиковой) — не выпускали из Ада.
Её обезображенное тело вынесло весной на белой, как крыло, льдине, напротив дома убитого горем Сологуба.
Нина Петровская, поэтесса и любовница Бальмонта: встала на колени, как при молитве, засунула голову в духовку, и включила газ.
И, наконец, милая Надя Львова: поэтесса и любовница Брюсова: у неё был маленький недостаток, как и у многих у нас: она не могла выговаривать «к» — инжал, уст, рыло…
несчастный, заколотый под кустом ангел, над которым подсмеивались.
На предсмертном письме Нади, хотелось бы остановиться подробнее.
 

Дальше был выстрел в сердце.
Невозможно это письмо читать со спокойным сердцем, как и думать обо всех этих милых женщинах — спокойно.

Но среди этих трагических и прекрасных женщин, была одна, о которой мало кто знает: Мария Папер.
Её жизнь и робкое дарование — словно затравленный в цветах солнечный зайчик.
В ней было что-то неуловимое от всех этих женщин, от той лунной эпохи.
Судьба Марии как бы нежно бредила на бессонных устах ворочающегося на смятой простыне белых крыльев — утомлённого ангела.
 
Её душа, отвергнутая огненным и властным ангелом поэзии, желала быть с ним, кем угодно: слугой, любовницей, другом.. только бы рядом с ним — быть!
Легенду об этой трагикомической женщине-Пьеро и Дон Кихоте прекрасного, создали два человека: Цветаева и её друг и поэт — Волошин.
Мария была среди поэтов, словно травимый среди школьников ребёнок.
Это был удивительный и редкий образ маленького и ранимого человека Достоевского в женском обличие: Мария — это Илюша Снегирёв Серебряного века.

Мария Папер - 1915 г.
 
Однажды Цветаева гостила у друзей. В доме была маленькая и озорная девочка, игравшая под столом, перепутывая ботиночки, которые сняли со своих ног женщины.
В конце вечера, лишь одна пара ботиночек осталась нетронутой: Цветаевой, заметившей, как девочка подкрадывается к женщинам: когда девочка подкралась к ней, она уколола её булавкой. Девочка попробовала снова, но Цветаева вновь уколола её: девочка поняла, что шутить с ней опасно.
Вспоминая о Марии, на сердце приходит именно этот образ девочки-шкоды под столом поэтов и взрослых.
 
Почему даже у прекрасных, талантливых людей, есть эта странная потребность ущипнуть, причинить боль чужой судьбе, душе, словно в детстве, когда ребёнок с любопытством брезгливости и очарования держит на ладони бабочку, и.. в следующий миг, отрывает у неё крыло?
Это ведь образ души, а всякий поэт и влюблённый испытывает потребность сделать больно себе, через этот голубой и расширенный зрачок боли, желая разглядеть что-то в себе и мире.
 
С литературного пейзажа Серебряного века имя Марии пропадает в 1912 г., как пропадает забавно-грустное слово, написанное на школьной доске и стёртое чьей-то дрожащей ручонкой.
Последнее воспоминание о ней Ходасевича, похоже на портрет всей её грустной судьбы.
 

Не правда ли, похоже на какую-то печальную, гоголе-блоковскую Незнакомку?
Умиляет то, что проехав столько по жаре, словно лунатик — луне, Мария читала одной поэзии, не людям, забыв про земную пищу и питьё.
Но вот, её, лунную, окликнули в солнечный день, и она сорвалась, опомнилась, уехала бог знает куда, в какую-то свою страну любви, луны и детства.
Так и кажется, что если бы её не прервали, она бы читала свои стихи до обморока… нет, не слушателей, но себя: Мария словно бы хотела выговориться всей этой пеной стихов и цветов, наплывающих на голубоглазые окна.
В ней и правда было что-то кротко-эпилептическое, в смысле ангела, бредящего о чём-то в цветах вместе с осколком стекла с отражённым в нём раненым солнцем.
Вместо пены на губах было незримое для многих белое крыло, зажатое в губах, от боли жизни и судьбы.
 
Возможно, если бы она выговорилась, пробредила, то в звенящей, округлой синеве какой-то циркульной тишины ( балетный пируэт циркуля в скучающей детской руке), если бы её кто-то полюбил, она бы могла полюбить так чисто и светло, то этому изумились бы глумящиеся над нею поэты, часто только в стихах умеющих любить.
А поэты были с ней до странности жестоки: открыто смеялись над ней, Есенин коверкал её фамилию — Попер,
Зачем-то зло окарикатурили довольно трагический факт того, как Мария по алфавиту делала визиты к поэтам, к их ужасу: её появление некоторые даже могли предсказывать как стихийное бедствие.
Вспоминается грустная строчка из стиха Марии О, люди, откройте мне двери!
 
Человек, с фамилией пылкой страсти в стихах Марии — Португалов, писал своему другу:

Само появление Марии в Серебряном веке таинственно и призрачно, словно бы её дух вызвали случайно на спиритическом сеансе: застучало что-то в комнатах, послышались шаги на лестнице, лестницах, ведущих сразу — в небо.
Так кого же вызвали поэты? Быть может, это то ранимое, поруганное, что останется на руинах земли через тысячу лет, когда сам человек, свободный, талантливый, обесценит и высмеет само понятие красоты, любви, музы, женственности?
Так, былинка пыльная проросла на руинах и бредит о чём-то на ветру..
 
О Марии мало что известно. Ни об отце, ни о матери — ничего нет: даже возраст её неизвестен.
И правда, возникла — из ниоткуда.
Хотя, нет, была её тётя, феминистка, акушерка и революционерка ( чудесный набор нежно-странного ангела, которому толком не объяснили что творится на нашей безумной земле), сосланная в Екатеринославль.
Таинственно и чуточку нелепо: нет ни отца, ни матери, а есть мистическая тётя-акушерка, как в сказке, вымолившая у природы- грустного и странного ребёнка, которую она словно бы нашла где-то в вечерних цветах ландышей.
 
Странным образом, литературное рождение Марии почти совпало с литературной смертью Черубины де Габриак.
Жила была кроткая учительница, Елизавета Димитриева, с маленьким, байроническим дефектом тела — хромотой.
Но эта хромота компенсировалась удивительной окрылённостью испанской души в её стихах.
Цветаева тонко написала об этом: катастрофический союз души и тела: очная ставка двух зеркал: тетради, где её душа, и зеркала, где её лицо и лицо её быта
Волошин придумал ей новое имя и легенду о таинственной девушке, живущей в строгой католической семье где-то на юге России.
Вскоре, Москва влюбилась в загадочную Черубину, чьи стихи присылались в издательство «Аполлон», с заложенными в них цветами.
Всем представлялась черноглазая и блещущая красотой испанка с длинными локонами..
Был некто, кто выследил её, хромоножку, и тайна была раскрыта.
Это было трагедией для Лизаветы: хромало уже не тело её, но крыло её дара — в воздухе: она перестала писать, травимая толпой.
 
В 1909 г. Волошин вступился за честь Елизаветы и вызвал на дуэль Гумилёва.
Здесь случилась одна деталь, повлиявшая на трагический миф о Марии: стрелялись зимой, на Чёрной речке, как Пушкин с Дантесом, и Волошин ( чем-то похожий на Пьера и ВиМ) потерял в снегу свою калошу, после чего над ним долго подсмеивались, называя — Макс ( Вакс) Калошин.
Напомню, что именно калоши были самой запоминающейся деталью Марии.
Грустная ухмылка судьбы: замечательный человек и поэт, заступаясь за честь одной женщины на дуэли, выстрелив на ней бог знает куда: в солнце, одинокую веточку на ветру… попал в судьбу другой женщины, смертельно ранив её.
Между Марией и Черубиной и правда было странное сходство, в некоторой мере Мария была неким трикстером Черубины, вот только у неё сразу хромала — душа, чистая и ранимая.
Мария могла о себе сказать так:
 

У женской души есть одно таинственное и пророческое качество ( оно есть и у мужчин, но в силу исторического развития и притеснения, это качество, как межзвёздный туман, именно у женщины сжалось в нечто сияющее, звёздное).
Женщина часто имеет жизненную потребность окунуться обнажённым сердцем в атмосферу наивных историй о любви.
Мужчинам это не понятно. Они обвиняют женщин в дурновкусии и т.д., не понимая таинственный механизм этого восприятия: женщина бессознательно отбрасывает, как шелуху, все логические и наивные нестыковки, беглость смысловых мазков, и просто дышит обнажёнными чувствами в обнажённых и часто, рушащихся декорациях любви, которой нет места на земле: всё зависает в какой-то невесомости, бестелесности даже.
Фактически, здесь тайна самой поэзии: черновики снов женщин о любви.
 
Мужчины часто любят собой, в одной жизни и для одного мига — сейчас.
Это тоже хорошо. Но женщина любит дальше себя, как бы смутно ощущая себя той — кем она будет через 100, 1000 лет, чем была до своего рождения: частью цветов и звёзд.
Частое легкомыслие женщин в поэзии и жизни — смутная попытка припомнить себя — цельную, в веках и вечности.
В мужчинах это тоже есть. Но часто они боятся это припомнить, стесняясь своей нежности, ранимости. Но во влюблённости и творчестве это прорывается.
Всем известен этот нежнейший и неуклюжий язык влюблённых на первом свидании.
Мария — признавалась в любви поэзии, красоте жизни.
Она вся, целиком — была это признание. Как только её разлучили с ним — она умерла.
Лишите поэзии 90% творческих людей, и они переживут это, хоть и с болью.
Мария не смогла, и в этом она больший поэт, чем многие именитые.
 
Вообще, удивительно, как многие поэты: Бальмонт, Северянин.. чувствовали, что в опасных и горних областях пошлости и фальцетовой нежности, есть дивный рубеж, стратосфера розовая чувств, где душа — как никогда близка к звёздам.
В этом смысле интересно одно высказывание Волошина: Если только существует какая-нибудь целесообразность в природе, Северянин и Мария П. должны полюбить друг друга, они созданы друг для друга и взаимно будут нейтрализовывать друг друга.
Забавная, но несколько злая мысль.
В одной заметке о Марии и Северянине, Волошин пишет: Вульгаризировали тайны стихосложения, и теперь всякий может писать формально хорошие стихи.
Похоже на мысль грустного придворного поэзии, чей замок — разграбили, точнее — вернули награбленное простым людям, которые ещё толком не умеют им пользоваться.
 
Остаётся удивляться, как Волошин, Цветаева и другие поэты, именитые критики, не разглядели в явлении Марии симптом и боль времени на пороге самых страшных событий эпохи.
Это ведь… трагическая смесь Катерины Ивановны из ПиН Достоевского, в отчаянии, в предчувствии конца всего, вышедшей на улицу с детьми — петь и умирать, и безумной Офелии, поющей о цветах, вплетая в волосы цветы, перед тем как покончить с собой.
В журнале «Млечный путь» Мария некоторое время подписывалась как Мария Папер-Митропольская.
Возможно, за этим стоит некая трагедия. Арсению Митропольскому она посвящала эротические стихи: Танатос и Эрос..
Это поэт Арсений Несмелов, воевавший на австрийском фронте в 1 Мировую и позже примкнувший к белому движению, а потом, перебравшийся ближе к Китаю ( взяв фамилию своего убитого товарища) и вступившего в союз русских фашистов: скончался он в сталинских лагерях.
Мария, эта кроткая русская еврейка, как бы обняла своей судьбой трагически изогнувшуюся судьбу России в 20 веке, прижав её к груди.
 
Волошин довольно легко препарирует поэтический крик Марии:
Строфа, ставшая притчей во языцех , сделавшую из Марии — посмешище: маленький штрих смеха, и вот, стих приобрёл пикантно-пошлые черты:
 

Волошин слащаво исказил строку: ягодной струёй.
Этот печально известный стих знаком многим, но мало кто знает его целиком.
 

Между прочим, замечательный спиритуализм инверсии стиха, взгляда на себя по ту и по сю сторону лирического расщепления «я» — к слову, все знакомы с этим стихом по маленькой но важной ошибке:»я», а не «и» — одной струёй желанного.
Фактически, перед нами жрица Адониса. Да, хмельная, но жрица ( образ жрицы не раз встречается в стихах Марии, особенно в «Отчаянии»).
К слову сказать, такая корявенькая нежность стиха похожа на стихи Рильке, пробовавшего писать на русском языке:
 

Никто не сомневается в гении Рильке на родном языке.
Более того, люди с поэтическим вкусом легко выровнят данный стих.
Может, мы все чуточку зазнались, забыли, что родина человека — не совсем Земля, и каждый человек на ней — гений, говорящий порой с другой родины языка и души, как Мария?
 
Волошин как нарочно разбирает именно трагическую немоту, хромоту души ( чуть позже я приведу действительно нежные образцы поэзии Марии).
Или вот ещё, немота уже интимного:
Близ тебя я проснусь и созрею, близ тебя, я как роза нальюсь
Кто хоть раз просыпался рядом с любимым, тот даже в «переводе» поймёт аромат оригинала такого пробуждения.
Волошин пишет, что Мария любит запутывать массу известных лиц в свои интимные переживания: она посвящала стихи Бальмонту, Сологубу, Байрону, Городецкому, известному своим гомосексуализмом и нежно-странной поэзией: она называла его своим стройным и гибким мальчиком, с лилейной синью глаз ( какая гадость  — замечает Волошин).
Сергею Ауслендеру напоминает о девственно пышном страсти махровом цветке ( сознаюсь, тут Марию защищать сложнее).
Осипу Дымову покровительственно говорит: мы с тобою, дитя, прощались навеки, но не навсегда.
Обращается она и к умершим: Жорж Санд называет — сестрой.
Байрона — братом, кровным ( Волошин грустго замечает: Байрон — еврей?)
Здесь у Волошина злоба затмила вкус. В стихе Марии, посвящённом Байрону, есть важная строка: живёт во мне победный образ Клер, и он в мечтах черты Терезы стёр!
Тереза Гвиччиоли — любовница Байрона.
Клер Клермонт — одна из самых ярких феминисток 19 века, сестра Мэри Шелли и нежный друг Перси Шелли, после гибели ребёнка от Байрона уехавшая в Россию на пару лет. Интересно, но по срокам примерно совпадает смерть Клермонт и рождение Марии.
Мария с женской чуткостью пишет о кровном родстве, в смысле ребёнка, зачатого Клер от Байрона, с которой она себя прямо ассоциирует.
 
Показательно, что Мария называет мужчин под 30 лет — мальчиком и ребёнком ( поруганное и кричащее материнство в ней).
Какое-то мировое сиротство, ищущей и заблудившейся во времени души-ребёнка: желание найти брата и сестру хотя бы в умерших поэтах!
В сердце вспыхивает образ вовсе не пошлой поэтки, а именно крик и боль целой эпохи, поруганной вечной женственности и вечной мужественности, которых зачем-то разделили, опошлили, доведя мир до ада войны: некоторые свои стихи Мария подписывала мужским именем: Марио Папр.
Почему-то кажется, что это чисто детская интимность и затравленность.
Это судьба почти Бодлеровской «больной музы», одинокой и маленькой женщины, затерявшейся в жестоком мире взрослых.
Быть может, у неё в детстве случилось что-то трагическое и её сердце, разум, надорвались?
У Цветаевой есть трагичнейший стих о поруганной музе в лохмотьях, всеми отверженной, идущей одиноко куда-то.
Но Цветаева не узнала эту поруганную музу в жизни.
Остались её пометки на книге стихов Марии ( сквозь года, улыбка и смех Марины доносится до нас).
 

Леснушка
 
Стих, посвящённый Бальмонту: Губы сверкают тайной влюблённой, страстно-истомны пятна румян, юноша гибкий, фавн-полонённый, нежный поэт упоительно пьян! ( приписка Цветаевой: бедный Бальмонт!) Городецкий наверное ревновал.
 

 Помета Цветаевой - Решительно!

А теперь время привести из эссе Цветаевой действительно забавный и трагичный портрет Марии.
……………………………..
– М. И., к вам еще не приходила Мария Паппер?

– Нет.

– Значит, придет. Она ко всем поэтам ходит: и к Ходасевичу, Брюсову.

– А кто это?

– Одна поэтесса. Самое отличительное: огромные, во всякое время года, калоши. Обыкновенные мужские калоши, а из калош на тоненькой шейке, как на спичке, огромные темные глаза, на ниточках, как у лягушки. Она всегда приходит с черного хода, еще до свету, и прямо на кухню. «Что вам угодно, барышня?» – «Я к барину».– «Барин еще спят».– «А я подожду».Семь часов, восемь часов, девять часов. Поэты, как вы знаете, встают поздно. Иногда кухарка, сжалившись: «Может, разбудить барина? Если дело ваше уж очень спешное, а то наш барин иногда только к часу выходит. А то и вовсе не встают».– «Нет, зачем, мне и так хорошо». Наконец, кухарка, не вытерпев, докладывает: «К вам барышни одни, гимназистки или курсистки, с седьмого часа у меня на кухне сидят, дожидаются».– «Так чего ж ты, дура, в гостиную не провела?» – «Я было хотела, а оне: мне, мол, и здеся хорошо. Я их и чаем напоила – и сама пила, и им налила, обиды не было».

Наконец встречаются: «барин» и «барышня». Глядят: Ходасевич на Марию Паппер, Мария Паппер на Ходасевича. «С кем имею честь?» – Мышиный голос, как-то всё на и: «А я – Мария Пааппер».– «Чем могу служить?» – «А я стихии пиишу...»

И неизвестно откуда, огромный портфель, департаментский. Ходасевич садится к столу, Мария Паппер на диван. Десять часов, одиннадцать часов, двенадцать часов. Мария Паппер читает. Ходасевич слушает. Слушает – как зачарованный! Но где-то внутри – пищевода или души, во всяком случае, в месте, для чесания недосягаемом, зуд. Зуд всё растет, Мария Паппер всё читает. Вдруг, нервный зевок, из последних сил прыжок, хватаясь за часы: «Вы меня – извините – я очень занят – меня сейчас ждет издатель – а я – я сейчас жду приятеля».– «Так я пойдуу, я еще приидуу».

Освобожденный, внезапно поласковевший Ходасевич;

– У вас, конечно, есть данные, но надо больше работать над стихом...

– Я и так все время пиишу...

– Надо писать не все время, а надо писать иначе...

– А я могу и иначе... У меня есть...

Ходасевич, понимая, что ему грозит:

– Но, конечно, вы еще молоды и успеете... Нет, нет, вы не туда, позвольте я провожу вас с парадного...

Входная дверь защелкнута, хозяин блаженно выхрустывает суставы рук и ног, и вдруг – бурей – пронося над головой обутые руки – из кухни в переднюю – кухарка:

– Бааарышни! Баарышни! Ай, беда-то какая! Калошки забыли!

...Вы знаете, М. И., не всегда так хорошо кончается, иногда ей эти калоши летят вслед... Иногда, особенно если с верхнего этажа, попадают прямо на голову.

…………………………………...…...
 
В воспоминаниях Анастасии Цветаевой есть эпизод из 1911 г, когда Марина и Волошин разыграли её, приехавшую в Коктебель: роль Марии играла Вера Эфрон. Сам Эфрон — Северянина.
Цветаева запугивала сестру: сюда едет Мария Папер, читать стихи! Она ходит гордо опираясь на меч ( Цветаевский вкус даже в шарже разглядевший в Марии — Дон Кихота). Умоляю тебя, не вздумай сказать что не нравится! Она никогда не простит! Слушай бред, и молчи!
 
Цветаева забавно обыграла в конце строчку из «Silentium» Тютчева.
На два года жизнь и душа Марии смолкла: 1910-1911.
В это время что-то случилось.
Это вообще одна из грустных закономерностей жизни: с душой и сердцем всегда что-то случается.
В 1911 Мария уже стала всеобщим посмешищем, «чучелом».
Словно затравленный и защищающийся ребёнок, она пишет драму: Без выхода. Трагедия одинокой души.
Участвует в феминистских журналах «Женское дело» и «Мир женщины».
В 1915 пишет памфлет О праве женщин на любовь и на свободное развитие личности.
Переводит стихи Альфреда Мюссе, например, прелестный Bonjour, Suzon!
Мария несколько меняет тональность и образность стиха, превращая игривый стих в крик одиночества женщины, души бесприютной.
 

Здравствуй, Сюзанна, цветок мой лесной!
Ты прекрасна-ль, как раньше, теперь?
Всё желаешь ли быть неразлучной со мной?
Я вернулся, открой свою дверь…

Я в волшебной стране, я в Италии был,
Я не то уж… не то, чем ты знала меня,
Много было и бурь, и святого огня…
Много песен я новых сложил…

О, скажи, ты добра-ль, как и прежде, теперь,
Я устал, я другую безумно любил…
Сможешь ты мне простить, отворить свою дверь?
О, утешь, приласкай, пожалей!

В 1918 г. литератор Никольский писал Садовскому: От гражданки Папер получил не совсем вменяемое письмо, на которое, на которое, как и на другие, не успел ответить.
Весьма символично и и чем-то грустно-похоже на последнее письмо Нади Львовой, перед её самоубийством.
Что было в этом письме? Загадка. Оно затерялось, как и душа Марии в мире.
 
Поэт Ходасевич, с неосторожной полушутки которого ( Волошину)  во многом и началось глумление над Марией ( в своей драме она вывела одного персонажа под именем «Хотсевич»), писал о ней поразительно тонко: Люди мягкотелые и лживые её обнадёживали, другие — советовали бросить.
Она с одинаковым безразличием пропускала мимо ушей и то и другое, и писала, писала.
Она не была графоманкой. Она была обуреваема самыми поэтическими чувствами, и стихи ей звучали откуда-то, словно голоса ангелов — вся беда в том, что это были какие-то очень глупые — ангелы, или насмешники.
 
Вот так вот. Женщина просто хотела любить и быть любимой, матерью, быть может от боли судьбы, чуточку помешалась в уме: Розанов называл таких — люди лунного света.
Трагическое стихотворение-крик Марии, перекликающееся со стихом Сологуба.
 
Пленная
 

Ходасевич с женой Ниной Берберовой

Завершить статью хотелось бы воспоминанием того, с кого, по сути, всё и началось: Ходасевича.
Незадолго до смерти он вспоминает реальный эпизод встречи с Папер, а не гротескный, как его «увидела» Цветаева.
Всё случилось в ночь на рождество, как в сказке. Он вернулся с маскарада поздно, лёг спать, а его с 7 утра до полудня, на кухне ждала женщина: ангел переодетый: Херувим, Черубин — чёрный, бесприютный ангел.
В связи с поиском Марией своего дома, в гостях у поэтов, вспоминается стих Сологуба
 

Ходасевич сразу выбирает верный, Ивано-карамазовский тон воспоминаний ( комната с чёртом): Там сидело на табуретке какое-то существо в чёрном пальто, барашковой шапочке, перчатках чёрных и платке, перекрещивающимся на груди, сзади завязанный в толстый узел.
При моём появлении существо не пошевельнулось. Оно продолжало сидеть. Снег, принесённый на калошах, растаял посреди кухни широкой лужей.
На вопрос, кто она, существо пропищало, не поворачивая головы: Мария Папер.
Личико — крошечное и розовое, не то младенческое, не то старушечье.
Достала две тетрадки из муфточки, и, не глядя, ни на меня, ни на тетрадку, стала как-то бредить стихами, быстро и непонятно их проговаривая.
 
Ходасевич попросил у неё оставить тетрадки у себя на один день.
Когда Мария пришла через 2 дня, он ей прямо сказал: стихи плохи.
Мария, невозмутимо: А я написала ещё ( достаёт снова 2 тетрадки).
Удивление Ходасевича: когда вы успели?

• Не знаю.. вчера, сегодня.. ( боже, да это же князь Мышкин после припадка!).

Добавить к этому уже нечего.
Хотя...Есть у Марии загадочный стих — Недотыкомка, посвящённый Сологубу.
Это таинственное существо, какое-то случайное дитё чёрта Ивана Карамазова.
Может, не так уж и случайно Цветаева в письме к Ходасевичу назвала Марию — монстром?
Только это нежный и ранимый монстр ( Цветаева сама не раз себя называла — чудовищем) с бескожной душой, искушающей и многовидной.
Блок писал, что Недотыкомка — это ужас житейской пошлости, во многом схожий с пауком из сна Ипполита в «Идиоте.
Воплощённый знак страха, отчаяния и бессилия, нечто неприкаянно мытарственное в нас самих, перед вечностью.
Нежить, продукт распада жизни, томящейся по красоте и… жизни ( как в том самом рассказе Чёрта — Ивану, где-то меж звёзд, миллионы лет)

Рисунок Добужинского к роману Сологуба "Мелкий бес" - Недотыкомка

Мужчинам сложно разглядеть в жуткой Недотыкомке — нечто безумно нежное и ранимое.
Мария — блаженная и гонимая поэтесса, разглядела, в отличии от гениальных поэтов — нечто мучительно-женственное, человеческое вообще: это взгляд высокой души.
Может, потому Мария многих так и ужасала, что словно Ворон Эдгара По, она к каждому зеркально несла их пошлость и вечный «Nevermore»?
 
Не случайно на единственном портрете Марии, у неё на груди, был медальон — с молящимся ангелом.
Хочется сквозь время откликнуться на стихи и душу Марии, протянуть ей руку.. защитить её, вызвав на дуэль нечто пошлое в мире, глумящееся не только над ней и в наши дни, но и над ранимостью красоты вообще.