Цитаты из книги Проза

И книга за книгой - все пять томов Жозефа Бальзамо Дюма, которого, прибавлю, люблю по нынешний день, а перечитывала всего только прошлой зимой - все пять томов, ни страницы не пропустив.

Через несколько дней: - Ну, как, Сонечка, продали башмаки?

- Нет, Марина, мне сказали, что очень просто: придти и встать - и сразу с руками оторвут. Рвать-то рвали, и очень даже с руками, но, Марина, это такая мука: такие глупые шутки, и такие наглые бабы, и мрачные мужики, и сразу начинают ругать, что подметки картонные, или что не кожа, а какое-то там их ?сырье?... Я заплакала - и ушла - и никогда больше не буду продавать на Смоленском.

И у меня были такие большие слезы - крупнее глаз!

Ни пламя, ни угли Не жгут горячей, Чем тайная страсть, Что храню от людей.

Страсть – последняя возможность человеку высказаться,как небо – единственная возможность быть – буре.

«Будь» единственное слово любви, человеческой и божеской.

В час, когда мой милый брат Миновал последний вяз (Взмахов, выстроенных в ряд), Были слезы - больше глаз.

В час, когда мой милый друг Огибал последний мыс (Вздохов мысленных; вернись!) Были взмахи - больше рук.

Точно руки - вслед - от плеч! Точно губы вслед - заклясть! Звуки растеряла речь, Пальцы растеряла пясть.

В час, когда мой милый гость.

• Господи, взгляни на нас! -

Передо мною - живой пожар. Горит все, горит - вся. Горят щеки, горят губы, горят глаза, несгораемо горят в костре рта белые зубы, горят - точно от пламени вьются! - косы, две черных косы, одна на спине, другая на груди, точно одну костром отбросило. И взгляд из этого пожара - такого восхищения, такого отчаяния, такое: боюсь! такое: люблю!

А метель шумела. А Метель приметала его к порогу. А потом – отметала…заметала след… а что было, когда она завтра встала? Нет, она завтра не встала…Её завтра нашли в поле…О, почему он не взял её с собой в сани? Не взял её с собой в шубу?

На Сонечку нужен был поэт. Большой поэт, то есть: такой же большой человек, как поэт. Такого она не встретила. А может, один из первых двухсот добровольцев в Новочеркасске 18-го года. Любой из двухсот. Но их в Москве Девятнадцатого года — не было. Их уже — нигде не было.

А я еще с детства-и-отрочества знаю, что «Les Chinois voient l'heure dans l'oeil des chats»*. У одного миссионера стали часы, тогда он спросил у китайского мальчика на улице, который час. Мальчик быстро куда-то сбегал, вернулся с огромным котом на руках, поглядел ему в глаза и ответил: — Полдень.

* Китайцы узнают время по кошачьим глазам.

После Сонечкиного отъезда я малодушно пошла собирать ее по следам. Мне вдруг показалось – я вдруг приказала себе поверить, что – ничего особенного, что в ее окружении – все такие. Но, к своему удивлению, я вскоре обнаружила, что Сонечки все-таки – как будто – нет, совершенно так же, как за неимением папиросы машинально суешь себе в рот – что попало длинного: карандаш – или зубную щетку – и некоторое время успокаиваешься, а потом, по прежнему недомоганию, замечаешь, что – не то взял.

Иногда не знаешь: ребнкок? женщина? черт? Потому что она может быть настоящим чертом!

Мне от вас нежно (человечно, женственно, зверино) как от меха.

Я, конечно, за равенство, -- продолжала третьеклассница, горячась, -- но только не в замужестве. Лучше за нелюбимого царя, чем за любимого пономаря. А этот еще и нелюбимый.

Соперник всегда - или бог (молишься!) - или дурак (даже не презираешь).

"Вы любите двоих, значит, Вы никого не любите!" - Простите, но если я, кроме Н., люблю ещё Генриха Гейне, Вы же не скажете, что я того, первого, не люблю. Значит, любить одновременно живого и мёртвого - можно. Но представьте себе, что Генрих Гейне ожил и в любую минуту может войти в комнату. Я та же, Генрих Гейне - тот же, вся разница в том, что он может войти в комнату.