Измеряя мир

Die Natur spreche überall in derselben Sprache.

Humboldt forderte ihn auf, an seine Verlobte zu denken.
Habe er nicht, sagte Bonpland und stieg in seine Hose. Er habe niemanden!
Der Mensch sei kein Tier, sagte Humboldt.
Manchmal doch, sagte Bonpland.
Humboldt fragte, ob er nie Kant gelesen habe.
Ein Franzose lese keine Ausländer.

Das sei nötig, erklärte Kunth, die Begegnung mit dem Dunkel sei Teil des Heranwachsens, wer metaphysische Angst nicht kenne, werde nie ein deutscher Mann.

Das Körperliche sei wahrhaftig die Quelle aller Erniedrigung. Er habe es immer bezeichnend für Gottes bösen Humor gefunden, dass ein Geist wie seiner in einen kränklichen Körper eingesperrt sei, während ein Durchschnittskopf wie Eugen praktisch nie krank werde.

Seltsam sei es und ungerecht, sagte Gauß, so recht ein Beispiel für die erbärmliche Zufälligkeit der Existenz,dass man in einer bestimmten Zeit geboren und ihr verhaftet sei, ob man wolle oder nicht. Es verschaffe einem einen unziemlichen Vorteil von der Vergangenheit und mache einem zum Clown der Zukunft.

In diesem Moment begriff er, dass niemand den Verstandt benutzen wollte. Menschen wollten Ruhe. Sie wollten essen und schlafen, und sie wollten, dass man nett zu ihnen war. Denken wollten sie nicht.

Sein Vater war Gärtner, hatte meist dreckige Hände, verdiente wenig, und wann immer er sprach, beklagte er sich oder gab Befehle. Ein Deutscher, sagte er immer wieder, während er müde die abendliche Kartoffelsuppe aß, sei jemand, der nie krumm sitze. Eimal fragte Gauß: Nur das? Reiche das denn schon, um ein Deutscher zu sein? Sein Vater überlegte so lange, dass man es kaum mehr glauben konnte. Dann nickte er.

А тот спросил Бонплана, что Гумбольдт за человек.
Он знает его лучше, чем кого-либо другого, сказал Бонплан. Лучше, чем собственную мать или отца, лучше, чем самого себя. Он никогда не стремился к этому специально, так уж сложилось само собой.
И?
Бонплан вздохнул. Он понятия не имеет.

Прятаться за будущим — это форма трусости. Или, может, он действительно верит, что люди будут потом умнее?
Немножко, умнее — безусловно, сказал он. В силу обстоятельств.
Но мы-то живем сейчас!
К несчастью, сказал он.

Люди не летают, сказал Гумбольдт. Даже если я увижу такое, все равно не поверю.
И это называется наука?
Да, сказал Гумбольдт, именно это и называется наукой.

Кто пускается в дальние путешествия, сказал он, тот узнает много нового. В том числе и о себе самом.

Как ни умен человек, но ему потребно смирение, сказал пастор.
Зачем? С точки зрения самой теологии, пояснил мальчик, Бог создал человека таким, как он есть, однако получается, что человек должен теперь вечно перед ним извиняться за это.

Они достигли Берлина под вечер следующего дня. Тысячи домишек без единого центра и плана, стихийное поселение в самой заболоченной местности Европы.
Через несколько лет, сказал Ойген, здесь будет метрополия вроде Рима, Парижа или Санкт-Петербурга.
Никогда, возразил Гаусс. До чего мерзкий город!

Окрылённый, Гумбольдт подскочил к двери своей монашеской кельи, а там его поджидала голая женщина. Поначалу он подумал, что она пришла, дабы ей посчитали вшей, или принесла какое-нибудь известие. Но потом понял, что на сей раз это не так, и женщина пришла за тем, чего хотела, а хотела она именно того, о чём он догадался, и теперь ему деваться было некуда.

Каждая человеческая культура начинается, как ни крути, с наблюдения за движением небесных тел.