Цитаты из книги Самодержец пустыни

Феномен этого "сумрачного героя" с химерически слитыми чертами реликта и предтечи порождён временем и географическим пространством, где он попытался наложить на реальность отнюдь не ему одному присущее убеждение в том, что современная западная цивилизация должна погибнуть, как погибла подточенная собственными пороками Римская империя. Кто выступит в роли разрушителя, новые гунны – монголы, или восставшие рабы – пролетарии, было не суть важно. Унгерн и большевики с разных сторон взялись разрешить эту двуединую задачу. Задачником, откуда они её почерпнули, была вся европейская культура рубежа веков, от которой обе стороны отрекались так безоглядно, как отрекаются лишь от чего-то бесконечно родного, потому и ненавидимого, что невозможно забыть о своём с ним родстве.

Враги называли его "доисторическим типом", "первобытным чудовищем", "Аттилой XX века", почитатели – "человеком Средневековья" и "последним рыцарем". Это не только красоты стиля, но и стиль эпохи, когда в Сибири, на Волге и в донских степях братья Гракхи сражались против Суворова, крестоносцы – против Разина и Пугачёва, ратники Минина и Пожарского шли на санкюлотов Робеспьера, Жанна д'Арк – на Гришку Отрепьева, а "Город Солнца" Кампанеллы со всех сторон был окружён пылающей Вандеей. В хороводе личин и призраков Унгерн выделялся тем, что его маскарадный наряд прирос к коже, а созданный им фантом налился живой кровью.

Никаких личных средств Унгерн не имел и не лукавил, говоря в плену, что он "беднее последнего мужика". Клад, якобы зарытый им под Ургой, скорее всего – легенда; его имущество на станции Маньчжурия, как и склады дивизионного интендантства в Хайларе, было пущено с молотка, чтобы возместить убытки пострадавших в Монголии еврейских и китайских коммерсантов, семьёй он не обзавёлся, единственным его сокровищем оставалась власть над двумя тысячами вооруженных людей, пока ещё покорных ему. Вложить этот капитал было некуда, но и терять его Унгерн не желал.

Сама жизнь заставляла полагаться, как говорил Унгерн, на "случайность и судьбу". Время крови, дикости, всеобщего озверения была одновременно эпохой чудес. Гири, склонявшие чаши весов то в одну, то другую сторону, не имели постоянного веса, словно в разное время сила земного притяжения действовала на них по-разному. Эта сила – сочувствие населения. Поэтому в считанные дни решились режимы, казавшиеся незыблемыми, расставались и переставали существовать многотысячные армии, горстки фанатиков поднимали мятежи и почему-то побеждали. Причиной успеха победители выставляли правоту собственных идей и насилие побеждённых, но вера в чудо не умирала ни в тех, ни в других.

Он, возможно, со всей определённостью так и не сформулировал для себя тезис о том, что "северная война" и Армагеддон, архангел Михаил и Рингден-Джапо как воплощение Майтрейи-Майдари есть не более чем разные имена одних сущностей, и уж тем более не хотел распространяться об этом перед красными командирами и политработниками, но если это так, тогда разнородные элементы его сумбурной эсхатологии уже не кажутся противоречащими друг другу. Реставрация европейских монарших домов Цин становится прологом вселенской теократии синкретического толка, вера в богооткровенность Священного Писания легко согласуется с прогнозом о близком конце христианского Запада и торжестве буддизма, а сведения о возникшем в Вавилоне "еврейском интернационале" – с представлениями об издавна противостоящих ему и действующих в столько же глубокой конспирации обитателях Шамбалы. В этом случае система взглядов Унгерна обретает завершённость, цельность и абсолютную самодостаточность, свойственные продуктам параноидального мышления. Она мало отличается от аналогичных концепций легиона доморощенных мистиков теософской закваски, скучных психопатов или энтузиастов-самоучек и не представляла бы никакого интереса, если бы её автор складывал эти кубики за письменным столом, а не в монгольской степи, ощущая себя и пророком, и первой зарницей близящейся грозы.

Уже не на допросе, а на судебном заседании в Новониколаевске его спросили: "Скажите, каково ваше отношение к коммунизму?" Непонятно, с какой целью был задан вопрос и на что рассчитывал спрашивающий, но услышал он явно не то, что хотел услышать. "По моему мнению, – ответил Унгерн, – Интернационал возник в Вавилоне три тысячи лет назад".
Ответ серьёзен, ирония ему вообще была чужда. Конечно, он имел ввиду строительство Вавилонской башни, но и не только, ведь Вавилон – "мать всякого блуда и всех ужасов на земле", родина апокалиптической "вавилонской блудницы"; там появился Интернационал, и в точности на такую же временную дистанционно в "три тысячи лет" Унгерн относил в прошлое возникновение "жёлтой" культуры, которая, по его словам, с тех пор "сохраняется в неприкосновенности". Не существенно, откуда взялась именно эта цифра. Суть в том, что две полярные силы были сотворены одновременно, и ныне их трёхтысячелетнее тайное противостояние вышло на поверхность жизни.

В годы Гражданской войны все причастные к массовым убийствам старались не употреблять слово "расстрел"; красные заменяли его выражениями типа "отправить в штаб Духонина (Колчака)", "разменять", "пустить в расход". У сотрудников ЧК в ходу был профессиональный термин "свадьба". Само слово "смерть" не произносилось вслух из своеобразного палаческого суеверия – чтобы не накликать её на самих себя. Специфический юмор убийц был не только показателем их развращённости, но ещё и бессознательным способом избежать возмездия со стороны тех тайных сил, которые могут остаться в неведении относительно истинного положения дел, если не называть вещи своими именами.

Нет смысла противопоставлять жестокость Унгерна его бескорыстию или идеализму, как то делали современники, старательно сортируя его достоинства и пороки, раскладывая их на разные чаши весов, чтобы точно установить в нём соотношение добра и зла. Одно тут вытекает из другого и связано с важнейшей особенностью личности параноидального склада, каковой, несомненно, являлся Унгерн, – сознанием собственной исключительности как объективного факта. Человек такого типа смотрит на себя как на единственно живого в окружении фантомов, применительно к которым позволено всё, поскольку они – лишь эманация неких сил и начал, а не такие же люди, как он сам.