— Ну, кто, кто помер? Назови хоть одного!
Бешеный презрительно цыкнул слюной на растерзанный дерн: дескать, нам это раз плюнуть!
— У дедушки Грозного сводный брат помер. Тыщу лет назад. Вот. Женили его, бедолагу, сразу на двоих, он годков семь промучился и концы отдал. Понял, Ушастик?
Карна скосился на Бойца. Тот уныло кивнул: правда, мол. Тебе хорошо, тебя родословную зубрить не заставляют… а мы-то весь гранит насквозь прогрызли, до самого Бхараты-Колесовращателя!
«Две жены? — попытался представить себе Карна. — У папы одна… и, наверное, правильно, что одна. Две просто бабы и две жены, если законные, — да, прав Бешеный, это большая разница!»
— И дядя наш от того же самого помер, — вдруг насупился Боец, испуганно глядя на брата. — Вчера, на закате. Сегодня жечь будут.
— Что, тоже от баб?
Карна удивился. Разумеется, он (как и весь Хастинапур сверху донизу) уже знал о внезапной кончине Панду-Альбиноса, отца пятерки братьев-Пандавов, заклятых врагов сутиного сына. Но причина смерти молодого и полного сил раджи была ему неизвестна.
— Угу. — Взгляд Бойца совсем потух. — Прямо на тете Мадре и нашли. Мертвого. Тетка чувств лишилась, пластом лежала под трупом… бедная.

…Предутренняя мгла пеленала тебя в сырой сумрак, а ты сидел, сгорбившись, на берегу реки — и ждал. Ждал рассвета, сам себе представляясь скорченным каменным идолом, на котором равнодушно оседают капельки росы.
Яд Кришны все-таки проник в твои вены, стрела на излете достигла цели.
Ты хотел еще раз взглянуть Ему в лицо, нет, не Баламуту, а тому, на чей лик ты всегда взирал спокойно, без рези в глазах — и не понимал, как может быть иначе? Тому, кто всегда одаривал тебя теплом и покоем в тяжелые минуты.
Ты хотел взглянуть в лицо своему небесному отцу.

Толпа расступается, и вперед выходит… м-да, а я-то думал, что женской красотой меня удивить трудно. Выходит, ошибался. И только потом я соображаю, что такая краля среди мохнатых сорвиголов смотрится по меньшей мере неуместно.
Если только она не сменила облик минуту назад.
— Как тебя звать, красавчик? — Голос у крали низкий, грудной, и все ракшасы как по команде дружно облизываются и хмыкают.
— Айндруша, - ничего лучшего мне в голову не приходит. — А тебя, крошка?
— Путана, — отвечает она, подмигивая. — Ты к нам надолго, а?
Я киваю, пораженный внезапной догадкой.

«Скромность является добродетелью, если под рукой нет других» — как сказал один мудрец. Умения держать язык за зубами требовали жизнь во дворце, положение наследника, преклонение или зависть окружающих. Поначалу было трудно: особенно когда кто-нибудь из родичей хвастался на ристалище знанием небесного оружия. Одному в наследство от предков досталась палица Водоворота, способная единожды за сражение раздавить вражеского слона. Другому за четырехлетнюю аскезу боги подарили дротик, возвращавшийся после броска. Третьему…

Они отчалили тихо, в молчании, не зажигая факелов, и челн послушно скользнул вниз по течению, туда, где кровавая Ямуна сливалась с полноводной матерью-Гангой. Ветер улегся сам собой, лишь изредка ероша волосы мужчины и его спутницы, тучи поредели, и в открывшемся просторе объявился Сома-Месяц, рогатый бобыль-нелюдим. Он робко протянул к Сатьявати серебристые руки-лучи, нежно коснулся тонкого стана, высокой груди, озорно сверкнул в ярко-голубых глазах, столь неожиданных на темнокожем лице, заставив их светиться глубинной лазурью, и Гангея почувствовал, как зверь внутри его плотоядно облизнулся, пожирая взглядом молодую женщину, которую однажды познал.
«Я приехал сюда ради отца!» — честь хлестнула зверя плетью.
«А если она ПОПРОСИТ тебя?» — хищно ухмыльнулся в ответ зверь, и честь не нашлась что ответить.
Но Сатьявати молчала, не предпринимая попыток к сближению, челн рассекал струистую плоть, пряным ароматом тянуло от таинственной стены джунглей, подступавших к самой кромке берега, и звезды медленно смещались на ночном небе.