Three Men in a Boat. Trzech panów w łódce

Теперь же, возвращаясь к проспекту о пилюлях, у меня несомненно были все симптомы болезни печени, главный из которых — «общее нерасположение ко всякого рода труду».

Сколько я перестрадал в этом смысле — не расскажешь словами! С самого раннего детства я был мучеником. В отроческом возрасте эта болезнь не покидала меня ни на один день. Никто не знал тогда, что все дело в печени. Медицинской науке многое в то время было еще неизвестно, и мой недуг приписывали лености.

— Эй ты, чертенок, — говорили мне, — встань и займись чем-нибудь, что ли!

Никто, конечно, не знал, что я нездоров.

Мне не давали пилюль, мне давали подзатыльники. И, как это ни покажется странным, эти подзатыльники часто излечивали меня на время. Я знаю, что один подзатыльник лучше действовал на мою печеньи сильнее побуждал меня сразу же, не теряя времени, встать и сделать то, что нужно, чем целая коробка пилюль. Так часто бывает: простые старомодные средства сплошь и рядом оказываются более действенными, чем целый аптекарский арсенал.

Ночь была просто чудесная. Луна уже зашла, оставив притихшую землю наедине со звездами. Казалось, что в тишине и молчании — пока мы, ее дети, спали — звезды вели с ней, сестрой, беседу и поверяли великие тайны, голосами слишком вселенскими и бездонными, чтобы младенческий слух человека эти звуки мог уловить.
Они внушают нам трепет, эти необыкновенные звезды, такие яркие, такие холодные. Мы — словно дети, которых крохотные их ножки завели случайно в полуосвещенный храм божества, кому их поклоняться учили, но кого они не познали; и вот они стоят теперь под гулким сводом, простершимся над панорамой призрачного огня, смотрят вверх, наполовину надеясь, наполовину боясь узреть в небесах нечто, что приведет их в трепет.
И в то же время Ночь исполнена мощи и умиротворения. Перед ее величием тускнеют и стыдливо прячутся наши маленькие печали. День был полон суеты и волнений, наши души были исполнены зла и горечи, а мир казался нам таким жестоким и несправедливым. И Ночь, как мать, великая, любящая, ласково кладет ладонь на наш пылающий лоб, и оборачивает к себе заплаканные наши лица, и улыбается нам. И пусть она не произносит ни слова — мы знаем все, что она могла бы сказать, и прижимаемся щекой ей к груди, и боль наша уходит.
Порой наше горе поистине неподдельно и глубоко, и мы безмолвно стоим перед лицом Ночи, ибо у нашего горя нет слов, а есть только стон. И Ночь полна сострадания к нам. Она не может облегчить нам боль, но берет нашу руку в свою, и маленький мир уходит в какую-то даль и теряется у нас под ногами — а мы несемся на ее темных крыльях, чтобы предстать на мгновение перед ликом еще большей Силы, чем даже она сама, и в дивном сиянии этой великой Силы вся жизнь человека лежит перед нами как книга, и мы понимаем, что Боль и Страдание — лишь ангелы Божьи.

- Ни капли керосина, - сказал Джордж многозначительно, и мы с Гаррисом
согласились.
Один раз мы взяли с собой керосинку, но больше - никогда! Целую неделю
мы как будто жили в керосиновой лавке. Керосин просачивался всюду. Я
никогда не видел, чтобы что-нибудь так просачивалось, как керосин. Мы
держали его на носу лодки, и оттуда он просочился до самого руля, пропитав
лодку и все ее содержимое. Он растекся по всей реке, заполнил собой пейзаж
и отравил воздух. Иногда керосиновый ветер дул с запада, иногда с востока,
а иной раз это был северный керосиновый ветер или, может быть, южный, но,
прилетал ли он из снежной Арктики, или зарождался в песках пустыни, он
всегда достигал нас, насыщенный ароматом керосина.
Этот керосин просачивался все дальше и портил нам закат. Что же
касается лучей луны, то от них просто разило керосином.

- Поедем вверх по реке.
Он пояснил, что у нас будет и свежий воздух, и моцион, и покой.
Постоянная смена ландшафта займет наши мысли (включая и те, что найдутся в
голове у Гарриса), а усиленная физическая работа вызовет аппетит и хороший
сон.
Гаррис сказал, что, по его мнению, Джорджу не следует делать ничего
такого, что укрепляло бы его склонность ко сну, так как это было бы опасно.
Он сказал, что не совсем понимает, как это Джордж будет спать еще больше,
чем теперь, ведь сутки всегда состоят из двадцати четырех часов, независимо
от времени года. Если бы Джордж действительно спал еще больше, он с равным
успехом мог бы умереть и сэкономить, таким образом, деньги на квартиру и
стол.