Синдром Петрушки

мучительно раскалывались, разлеплялись, разъезжались две половинки одной души; души явно болезненной, взбаламученной, мечтательной и страстной.

Не по росту низкий – я называл его «пунктирным» – голос, будто после каждого слова она ставила восклицательный знак.

Каков носяра победоносный, а?! – кивал Юра на болванку. – Нос, старичок, – это характер, это лирика… Ведь кукла в зал «смотрит» носом. Обрати внимание: у всех моих кукол крупные носы.
– А… глаза? – спрашивал Петя.
– А у глаз, наоборот, не должно быть подробностей: ни зрачков, ни ресниц. Подробности разбивают цельность впечатления. Зритель воспринимает что? Глаза целиком, дробить их негоже.

А на столе, в освещенном круге, оставались два поникших в тишине старика: ожидание конца в безнадежном отсутствии создателя.

В нем свернута была смертельная пружина; ее неуправляемый выхлест под действием алкоголя был опасен для окружающих и в конце концов погубил его самого. Страстный драчун - за своих, за чужих, за справедливость, по настроению, - он мгновенно закипал и мгновенно бросался в атаку.

Несмотря на предрассветное время, девочка была полна отчаянной энергии, чего не скажешь о замордованной ею бабке. Она скакала то на правой, то на левой ноге, взлетала на кресло коленками, опять соскальзывала на пол и, обежав большой круг, устремлялась к старухе с очередным воплем: "Ба! А чем самолет какает, бензином?!".
Та измученно вскрикивала:

• Номи! Номи! Иди же, посиди спокойно рядом, хотя б минутку, о-с-с-с-поди!

Плечо и рука наливались тягучей жалобой, которая спину, вгрызалась под лопатки, ввинчивалась в шею...

– А знаешь, Боря, – проговорила она совершенно серьезно, не глядя на мужа и не слушая его, – я чувствую, что он позаимствовал для нее не только мою внешность, но и кое-что поважнее.
Петька, страдальчески морщась, воскликнул:
– Что?! Печенку?!
– Нет, – сказала она, кротко и лихорадочно улыбаясь. – Душу…

Прага – самый грандиозный в мире кукольный театр.

Я сам её видел вчера на экране, Борька, видел! Плавает, как рыбка: ещё страшилище, но такая красотка - просто куколка!

- Тадеуш Игнацевич! - взмолился я. - Вы уверены, что Лизе надо все это слышать?
Он захохотал, подмигивая дочери, кивая головой в мою сторону: мол, эх, простота, ну какие у нас жеманности...

• Лиза привычная, - проговорил он, отсмеявшись.

• Очень жаль!

Что касается порока - он был им пропитан, как ромовая баба - ромом.

Я не алкаш, - возразил гость. - У меня папаша был алкашом, а это наилуччая прививка...

Актер прячется за ширму, за куклу прячется. Понимаешь? И оттуда уже говори куклой что хошь: царя брани, правительство, попов. Матерись сколько влезет! Кукла смелее, ярче, мощнее человека. Поэтому: если ты, старичок, хочешь заниматься куклами, ты должен спятить, перевернуть мозги, научится инако мыслить. Кукольным делом должны заниматься фанатики, понял?

Она стоит в открытой двери и полна нетерпения, извечного нетерпения женщины в предвкушении покупок.

К тому времени она торчала в клинике уже месяцы два и - я видел, видел - очень по нему тосковала, хотя никогда не спрашивала, звонит ли он, какие у него новости, какие планы и как он живёт. Но уже строчила ему надрывные ненавистнические письма и без конца обсуждала в беседах со мной - о, вечная тема! - как она станет жить самостоятельно.

Он знал, что эти первые минуты будут именно такими: её оголённая беспомощная ненависть; его, как ни крути, оголённое беспомощное насилие. Всегда готовился к этим минутам - и никогда не бывал к ним готов.

Как назвать эту жгучую смесь восторга и тоски: восторга перед шедевром Главного Кукольника, а тоски – от невозможности смотреть на нее, не отрываясь...