Сергей Эйзенштейн. Мемуары

Музей "Гараж" публикует новую редакцию мемуаров Эйзенштейна - аутентичный текст 1946 года, заново сверенный с рукописью, очищенный от инородных вставок и дополненный набросками ненаписанных глав. "Как становятся Эйзенштейном?" - великий режиссер ответил на вопрос своего студента двумя томами мемуаров. Книга была начата в мае 1946 года, в больнице, после инфаркта миокарда, вопреки запрету врачей. Сергей Михайлович писал ее без плана, по вольному бегу ассоциаций, стремясь понять, чем была его "жи...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,8

10 оценок

5
80%
4
20%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 10Хотят прочитать 36

Рецензии

surikovslava
25 марта 2022
Формула личной жестокости. Новейшее издание мемуаров Сергея Эйзенштейна — история гения, родившегося, по его собственному признанию, в нужном месте и в нужное время
Эйзенштейн, будучи выдающимся кинематографистом, с невероятной выразительностью показывал на экране сцены жестокости и насилия. В его мемуарах есть впечатляющее перечисление сцен подобного рода: «Действительно, в моих фильмах расстреливают толпы людей, дробят копытами черепа батраков, закопанных по горло в землю, после того как их изловили в лассо (“Мексика”), давят детей на одесской лестнице, бросают с крыши (“Стачка”), дают убивать их своим же родителям (“Бежин луг”), бросают в пылающие костры (“Александр Невский”); на экране истекают настоящей кровью быки (“Стачка”) или кровяным суррогатом артисты (“Потемкин”); в одних фильмах отравляют быков (“Старое и новое”), в других — цариц (“Иван Грозный”); расстрелянная лошадь повисает на разведенном мосту (“Октябрь”) и стрелы вонзаются в людей, распластанных вдоль тына под осажденной Казанью». Режиссер подчеркивает, что Иван Грозный не случайно стал его любимым героем и властителем дум.
Из мемуаров мы узнаем, что он предполагал показать в фильме сцены детства русского царя, которые объясняли бы его поведение и ту жестокость, которую он проявлял по отношению к своим подданным. Обращаясь к собственному эмоциональному опыту, полученному в детстве, Эйзенштейн предполагает, что и личность Грозного предопределили острые детские впечатления и сопутствующие им чувства: «Когда ряд детских травм совпадает по эмоциональному признаку с задачами, стоящими перед взрослым, тогда “добро зело”». Себя он определяет как скверного ребенка, который не ломал предметы, не вспарывал животы кукол или животики часов, «чтобы узнать, что там у них внутри», не мучал животных, не отрывал ноги и крылья мухам, что, по его мнению, делает «всякий порядочный ребенок». И если у обычных детей этот зуд агрессивного самоутверждения с возрастом проходит, то у «хороших» детей он только возрастает, и они лихорадочно ищут сферу, где могут его реализовать.
Ивану Грозному это удалось. Эйзенштейну тоже. Он пишет, что ему повезло: «Я оказался нужным своему времени, на своем участке, именно таким, как определилась моя индивидуальность». Эйзенштейн — автор фильма «Броненосец “Потемкин”», шедевра, который одновременно и предопределил ход истории современного кинематографа, и создал образ русской революции. И, как не устают шутить его биографы, если бы сразу после создания этого фильма он умер, то непременно стал бы одним из иконических персонажей нового советского искусства. Но он прожил после «Потемкина» еще двадцать с лишним лет, которые были насыщены творчеством в самых разнообразных формах, и вновь изданные мемуары — из их числа. Парадокс тридцатых годов заключался в том, что всеми признанный, имеющий множество замыслов гений никак не мог запуститься с новой картиной ни в России, ни в Америке. А если и запускался, то кончалось это ничем: картину «Да здравствует Мексика!», снимавшуюся на деньги американских продюсеров, ему завершить не удалось, а «Бежин луг», снятая по возвращении в СССР, была попросту уничтожена.
Все тексты, созданные Эйзенштейном, это и самоанализ, и эскизы будущих замыслов, возникающих у него чуть ли не в момент, когда «перо касается бумаги». Эйзенштейн — обладатель необычайно развитой способности мыслить не только образами, но и монтажно. Его мемуары написаны на одном дыхании и без какой-либо четкой структуры, даже обобщенной: детство, отрочество, юность и т. д. В них мы то и дело встречаемся с фильмами, которые режиссер снимал в своем воображении и фиксировал на бумаге. Природу таланта — и своего, и других кинематографистов — он объясняет способностью остро воспринимать все происходящее: небольшая деталь могла привлечь его внимание и становилась для него источником ужаса и вдохновения. Одно время у него была привычка писать тексты исключительно ночью, поддерживая работоспособность множеством чашек кофе. А все потому, что именно в таком рабочем режиме создавал свои произведения Бальзак. Тот прожил пятьдесят один год, Эйзенштейн — пятьдесят. И здесь они почти пересеклись.
Читать далее
3 понравилось
0
215