Москва слезам не верит

Это глупость, что бедность украшает человека, бедность уродует людей, и тела их, и души

А Кириллов торжественным и печальным голосом читал обращение ЦК к партии и народу. Это был десятилетиями отработанный ритуал, который совершался не в церквах, а на всех телевизионных и радиостанциях страны.

Я в него влюблена, но я о нем ничего не знаю.

– Почему вы решили, что кто-то умер? – удивился Петр Петрович.

– С двух часов по радио грустная музыка, – объяснила Катерина. – И комедию по телевидению заменили на симфонический концерт. Это всегда так, если какой-нибудь крупняк умирает. В последний раз так было перед похоронами Суслова.

И был выходной день. Как мы радовались

– Беру тайм-аут для обдумывания сложившегося положения, – объявил Николай и сказал Александре: – Пойдем на кухню, у меня есть к тебе несколько вопросов.

– Не больше ста граммов, – предупредила Антонина.

– Попробуем разобраться, – заявил Николай. Он выпил после работы и поэтому был обстоятелен и рассудителен. – Ты его любишь, что ли?

Катерина присмотрелась к пришедшим в кино. Были молодые пары, стариков почти не было: пенсионеры ходили на дневные сеансы, покупая более дешевые билеты. Было много женщин ее возраста, в основном с подругами. И она вдруг почувствовала некую гордость, что она не одна, не с подругой, а с мужчиной.

– Папаша! – обратилась к нему акушерка. – Обычно ребенка из роддома несет отец. Мать свое дело сделала. Она родила.

Николай по-прежнему спал на столе. Она попыталась его разбудить, но ей не удалось. Тогда она, взвалив на себя, дотащила его до тахты и уложила. Он лежал перед ней, раскинув руки, в одних трусах. Ей вдруг захотелось приподнять резинку его трусов и посмотреть, что у него там и почему не получилось.

Протрезвев, отец виновато поглядывал на мать, старался меньше бывать дома, перекладывал дрова под поветью, переделывал все работы во дворе, которые давно откладывал. Правда, мать никогда его не ругала, просто молчала, отец такое молчание переживал особенно сильно.

. Николай был уже над нею, она чувствовала его горячее дыхание, от него пахло водкой, папиросами. Он раздвинул ей ноги и попытался попасть в нее, но никак не получалось. Может быть, ему помочь, подумала Антонина, но Людмила никаких советов по этому поводу не давала. Он мужик, должен справиться сам, решила она и стала терпеливо ждать.

– Я сама. – Она сняла трусики и, уже не колеблясь, сбросила сорочку.

– Ух ты, – восхитился Николай. – Какое богатство!

– Ты про что? – почему-то шепотом спросила Антонина.

– Про все, – Николай обвел ладонями, показывая контуры ее тела. – И это все – мое!

– Твое, твое, – прошептала Антонина и закрыла глаза: скорее бы все началось.

Ты должна выйти из ванной благоухающей и почти доступной, поэтому чтобы под рубашкой не было никаких лифчиков и трусиков. Ты невеста. Ты готова отдаться любимому человеку, будущему мужу. Ты ложишься в сорочке, но потом, когда он начнет тебя ласкать, сорочку надо снять, говорила Людмила.

– И остаться совсем голой? – удивилась Антонина.

– Конечно, – подтвердила Людмила. – Это так естественно! И чтобы он снял майку. Приучай его сразу, не хватало еще, чтобы ты нюхала его заношенные майки.

Антонина вымылась под душем земляничным мылом, вытерлась, надела сорочку и посмотрела на себя в зеркало. У сорочки был глубокий вырез, который не скрывал и половины грудей. И вообще сорочка оказалась очень прозрачной. Антонина встала на табуретку и увидела в зеркале, что через ткань сорочки были видны даже волосы на лобке.

Алло. – Катерина тут же протянула трубку Людмиле: – Это тебе. Гурин.

– Очень хорошо, – сказала Людмила, зачем-то поправила прическу, взяла трубку. – Здравствуй, дорогой.