Бедные дворяне

Харлампий Никитич часто забавлялся таким образом, обучая Ивана маршировке и военным приемам, сидя где-нибудь в тиши за сараем, между тем как работа в поле стояла и с нею управлялась одна жена Ивана, ленивая, вздорная и сварливая баба, которую, впрочем, кулаки мужа усмиряли с большим успехом. Иногда Харлампий Никитич в халате и с трубкою в руках выходил в поле посмотреть, как Иван работал с женою. Здесь, развалясь на снопах, он подзывал к себе племянника, приказывал ему бросить работу и, как говорят, пересыпал из пустого в порожнее, покрикивая и понукая работать его жену. При встрече с Никанором или кем-либо из его семьи он обыкновенно ругался, кричал и грозил чубуком.

Василий вошел в лавку, как в дом какого приятеля. Дружески поздоровался он с купцом, хотя чисто русским, но очень похожим на жидка. Низкопоклонный, приветливый и льстивый Алексей Герасимович умел услужить всякому покупателю если не товаром, то ласковым словом, шуточкой, прибауточкой, уважением и почтением. Он умел привлекать в свою лавку покупателей изо всех сословий. У него покупал и расчетливый чиновник, которому он уступал товар за свою цену, «только для вас, и под секретом, чтобы цены никому не сказывал»; и купец, для которого были у него чаи лянсины, какие угодно, с самым душистым букетом, и вина первейших сортов, прямо из Москвы, неподдельные, с золотыми ярлыками, и которому все продавалось с большою уступкою, потому: «с кого другого, а со своего брата грешно большие барыши брать». Забегала к нему и мещанка за фунтиком сахарка и осьмушкой чайку и удовлетворялась без задержания, потому «для меня всякий покупатель дорог, – говорил Алексей Герасимович, – и большой и малый: все покупатели меня оставь, меня одни мещане прокормят, даром, что забирают по малости: курочка по зернышку клюет, да сыта бывает…» Заезжал к нему или засылал человека за покупками и помещик, которому все отпускалось без запроса и, пожалуй, в долг сколько угодно: «запрашивать с господ нечего, они торговаться с нашим братом не станут, это не кто другой: бери купец барыши, разумеется, по-божески, да только отпускай мне товар, чтобы был хорош, потому у господина вкус не у кого другого прочего: дряни какой употреблять не захочет…»