Folk med ångest

У девочки не было ни детской травмы, ни горя. Она просто была несчастна. Где-то внутри ее поселилось маленькое злобное существо, которое не показывал рентгеновский снимок. Оно вместе с кровью растекалось по венам, наполняя ее голову голосами, шептавшими, что у нее ничего не получится, она слабая и некрасивая и никогда не станет нормальной. Когда слезы кончаются, ты способен сделать множество глупостей, голоса в голове не замолкают ни на минуту, тебе все время не по себе. В конце концов тебе становится невыносимо больно только от того, что кожа обтягивает ребра, что невозможно опустить плечи, что всю жизнь ходишь по стеночке, до боли сжав кулаки, в страхе, что тебя кто-то заметит.

Пьяницы и наркоманы отменные вруны, но до своих детей им далеко. Их дочерям и сыновьям приходится то и дело как-то выкручиваться, выдумывать что-то правдоподобное и не слишком невероятное, прибегать к обыденному вранью, которое никто не станет проверять. Дети пьяниц и наркоманов никогда не станут говорить, что тетрадку с домашним заданием погрызла собака, – они скажут, что забыли дома рюкзак. Мама не пришла на родительское собрание не потому, что ее атаковали ниндзя, а потому, что задержалась на работе. Где она работает – не помню. Она заместитель. Старается изо всех сил, чтобы заработать на жизнь, вы ведь понимаете, папа от нас ушел. Дети знают, что надо сказать, чтобы не задавали лишних вопросов. Они знают, что тети из муниципалитета могут забрать их у мамы, если узнают, что она спалила предыдущую квартиру, потому что заснула с горящей сигаретой, или что она украла рождественский окорок в супермаркете. Поэтому, когда ее задерживает охранник, дети говорят: «Это я». Из-за ребенка полицию никто вызывать не будет, тем более на Рождество. Можно спокойно уйти домой со своей мамой, голодным, зато не одиноким. 

Грабитель стоял, окруженный стокгольмцами, как в буквальном смысле, так и в переносном. Ведь и для Рогера, и для всех нас Стокгольм – не столько город, сколько выражение для обозначения всех тех, кто действует нам на нервы и не дает жить спокойной счастливой жизнью. Тех, кто считает себя лучше, чем мы. Банкиров, которые не дают кредиты; психологов, которые задают вопросы, вместо того чтобы прописать снотворное; покупателей, которым достается приглянувшаяся нам квартира; и кроликов, которые уводят наших жен. Всех тех, кто нас не замечает, не понимает, и тех, кому мы безразличны. Стокгольмец у каждого свой, и даже у настоящих стокгольмцев есть свои собственные – «те, что живут в Нью-Йорке», или «политики из Брюсселя», или другие идиоты откуда угодно еще, где люди думают, будто они еще лучше стокгольмцев.

У всех, кто в тот день находился в квартире, имелись свои комплексы, демоны, страхи: Рогер был обижен, Анна-Лена тосковала о настоящем доме, Леннарт не мог снять кроличью голову, Юлия устала, Ру беспокоилась, Заре было больно, Эстель… н-да… никто толком не знал, что чувствовала Эстель. Возможно, даже она сама. Иногда люди могут использовать слово «Стокгольм» в положительном смысле: как мечту о чем-то большем, где мы сможем стать кем-то другим. О том, чего мы хотим, но на что не решаемся. У каждого, кто находился в квартире, имелась на этот счет собственная история.

– Простите, – вдруг произнес грабитель, нарушив тишину.
На первый взгляд могло показаться, что его никто не услышал, но на самом деле его услышали все. Благодаря тонким стенам и открытой планировке (черт бы ее побрал!) это слово было слышно даже в гардеробной, прихожей и туалете. Возможно, у собравшихся не было ничего общего, но все они знали, каково это – совершить ошибку.

– Простите, – повторил грабитель чуть тише, и, хотя никто ему не ответил, в этот момент началась история о том, как грабителю удалось скрыться. Одного этого слова оказалось достаточно, потому что всем, кто его услышал, необходимо было кого-то простить.

Стокгольмским бывает еще и синдром.