Вавилон-17

– Я познакомился со странными, дикими людьми, каких я в жизни не видел. Они по-другому думали, вели себя, даже по-другому занимались любовью. И благодаря им я тогда и смеялся, и злился, и радовался, и грустил, и блаженствовал, и даже чуточку влюбился. – Он посмотрел на сферу под потолком. – И они уже не казались мне такими странными и дикими.

– То есть с коммуникацией в тот вечер трудностей не было?

– Нет. Я понимаю, с моей стороны нахально называть ее просто Ридра. Но у меня такое чувство, будто она... мой друг. Я одинокий человек в городе одиноких людей. И когда находишь место, где... нет трудностей с коммуникацией, хочется вернуться и проверить, не получится ли снова.

Спускаюсь вниз по ноябрю смиренно.

Стремится год к пределу, близится к теперь

—к асимптоте. Хрустальный сон природы:

иду под леса белым сводом, круша останки листьев бренных.

В их робком хрусте слышен страх потерь.

Я спрашиваю: «Что дает свободу?»

Мне шепчет солнце: «Память», ветер: «Перемены».

///////

Старіючи, спускаюсь листопадом.

В своєму циклі мій прямує рік

до "зараз". Йду у кришталевім сні

попід дерева білі та ясні.

Тріщить сухого листя канонада

за кожним кроком. Тільки листя крик

я чую, і як вітер дме вгорі.

О, я дібрати для свободи слів?

І вітер дме: "Змінись", а сонце каже: "Згадуй".

– Я знаю, что хочешь сказать ты, но ты не знаешь, что хочу сказать я. Это несправедливо! – Она даже привстала с кресла.

– Вот почему ты такой хороший поэт, – произнесли они одновременно.

Ридра продолжила:

– Да, Моки, согласна. По идее, поэт тщательно продумывает каждую идею, преобразует ее в строку, чтобы читатели поняли. Но у меня уже десять лет все по-другому. Как? Люди бросают мысли и фразы на полуслове, чувствуют что-то сумбурное и не могут толком выразить что́, и мне от этого больно. Я прихожу домой, навожу порядок, оттачиваю, полирую, привариваю к ритмической раме, тусклое заставляю светиться, аляповатое приглушаю до пастели – и вот, уже не больно. Так рождаются мои стихи. Я знаю, что́ пытаются сказать другие, и говорю за них.

– Голос нашей эпохи...

- Я ношу все в своей голове и вкладываю в стихи, которые понятны людям. Но прошедшие десять лет я занималась не этим. Вы знаете, что я делала? Я слышала людей, улавливала их полумысли, полупредложения, в которых они не могли выразить ничего, и это было очень больно. Потом я отправлялась домой и отделывала их, полировала, выплавляла для них ритмическое обрамление, превращала тусклые цвета в яркие краски, заменяла кричащие краски пастелью, чтобы они больше не могли ранить — таковы мои стихотворения. Я знаю, что хотят сказать люди, и говорю это за них.

Немного погодя он спросил:

• Что такое "я"?

• Прежде всего это очень важно. Гораздо важнее, чем что-либо другое. Мозг действует, пока "я" остается живым. Потому что мозг есть часть "я". Книга есть, корабль есть, Джебел есть, Вселенная есть, а, как вы могли заметить, я есмь.

• Да. Но я есмь что?

• На этот вопрос можете ответить только вы.
• "Вы", должно быть, тоже очень важно,- пробормотал Батчер,- потому то мозг заметил, что вы суть.
• Умница!

Прекрасно, Корд,
Но все же,
Чтобы хозяином громады этой стать,
Одной лишь трусости шакальей мало,
Иль брюха полного убийства
По самые дрожащие коленки.
Раскрой свои глаза, взгляни вокруг,
Попробуй силу осознать и власть.
Рубиновые кляксы честолюбия
Забрызгали твой мозг,
В удушье страшном породившем смерть.
И сам себя ты называешь жертвой,
Когда твой разум опьянит
Тобой же созданное гадостное пойло,
Наполненной кровью и обманом.
Уж пальцы тянутся к коварному ножу,
Упрятанному в кожаные ножны,
Но зря ты веришь в безопасность!
Разум обманут твой гипнозом — но не я.
Я вижу где ты прячешь длинный нож,
И зуб, заполненный наркотиком как ядом.
Я оплела тебя своим стихом.
Ты слушаешь и повинуешься...
Убийца!
Прочь...