Империя должна умереть. Том 1

«У людей кроме чувства, есть долг...»

Победоносцев начинает объяснять, что запрещение Религиозно-философских собраний – это явление вынужденное, иначе было нельзя. «Вы не представляете себе, что такое Россия. Это ледяная пустыня, по которой ходит мужик с топором», – заявляет идеолог государства. В ответ Мережковский дерзит: «А не вы ли превратили ее в эту ледяную пустыню?»

"Вы не представляете себе, что такое Россия. Это ледяная пустыня, по которой ходит мужик с топором".

"В начале XXI века конспирология в России становится важнейшим элементом пропаганды - вера в заговор против русского народа объединяет и государственных чиновников, и лояльных журналистов, и значительную часть аудитории".

"Главный завет Христа, по версии Толстого, состоит в любви к людям, умению прощать и отказе от насилия, а вовсе не в церковных обрядах".

Сначала Морозов произносит вызывающую речь: «Теперь государство надо строить на железных балках… Наше соломенное царство не живуче… Когда чиновники говорят о положении фабрично-заводского дела, о положении рабочих, вы все знаете, что это – "положение во гроб…"» – так вспоминает его выступление Горький.

«Мы японцев все хотим бить образами наших святых, а они нас лупят ядрами и бомбами, мы их образами, а они нас пулями.»

«Все циклично, в любые времена рождаются то люди получше, то люди похуже»

"Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война".

"У купечества почти у всех не было близости с детьми. Оттого, что в крестьянстве этой близости не было, а требовали только уважения к родителям... страха перед Богом и перед родителями".

Вместе с Горьким идут семь человек, профессора и адвокаты. Глава МВД их не принимает, а сотрудник его аппарата спрашивает, от кого пришла почтенная делегация. «Я бы мог объяснить, "от кого" мы здесь, но опасаюсь — не поймут. В доме шефа жандармов это имя совершенно неизвестно — имя русского народа», — отвечает Горький.

В ночь с 1 на 2 июля 1904 года Чехов, находящийся на курорте Баденвайлер, вдруг просыпается и просит жену вызвать врача, а еще принести шампанского. Когда приходит врач, он говорит ему по-немецки: «Ich sterbe», а потом уже по-русски жене: «Я умираю». Берет бокал, выпивает его со словами «Давно я не пил шампанского…», ложится на бок и перестает дышать.

Город полон слухами. Рассказывают, что царица «родила урода с рогами». Цензура вырезает из совершенно новой оперы Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане» классические пушкинские слова «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку».

Эти причуды нелюдимой царицы-немки [Александры] вызывают насмешки при дворе. «Моему уму и сердцу, — объясняет императрица, — подобные люди говорят гораздо больше, нежели приезжающие ко мне в дорогих шелковых рясах архипастыри церкви. Так, когда я вижу входящего ко мне митрополита, шуршащего своей шелковой рясой, я себя спрашиваю: какая же разница между ним и великосветскими нарядными дамами?»

Получив известие о рождении наследника, общество ликует. Впрочем, не все. Алексей Суворин вспоминает историю, которую ему вскоре после рождения царевича рассказывает мебельщик: «Еду сюда с дачи по железной дороге. Разговор о новорожденном наследнике. Радуются. Вдруг какой-то господин очень громко говорит: "Странные какие русские. Завелась новая вошь в голове и будет кусать, а они радуются". Все разом так и притихли. До чего вольно разговаривают,
так просто удивительно».

На восьмой день суда оглашают приговор: смертная казнь. Ожидая ее, Гершуни читает Салтыкова-Щедрина, который поднимает ему настроение: «Какой бесконечный источник бодрости, любви и ненависти. Главное — жгучей, непримиримой, проникающей всеь существо ненависти к старому строю и беспредельной любви к страдальцу этого строя — трудовому народу. И непримиримость, хвалебный гимн непримиримой борьбе».