Every Note Played

Таить обиду - все равно что пить яд и думать, что умрет кто-то другой.

Носить кольцо еще не значит быть в браке.

Письма Ричарда выражают то, что он никогда бы не смог произнести, по хребту каждого напечатанного слова тянется древний шрам, каждое напечатанное предложение взрывает скопище молчаливых ран, хранящихся в самых темных глубинах его сущности, освобождая гнев и обиду, коих немало набралось за всю жизнь. Но создается впечатление, что, сколько бы предложений он ни написал, погребенные внутри несправедливости так до конца и не извлекаются на поверхность.

Одно дело — найти место изъянам и неудачам в уединении своих мыслей, и совсем другое — услышать, как об этом вслух говорят другие, как на твои ошибки открыто указывает собственная дочь.

Но внутри его живет едкая черная ненависть, и ей нужен объект приложения.

Может, людям не под силу испытать больше страсти, чем им отмерено. Пирог нельзя делить на куски до бесконечности.

— Ну а тебе что за музыкальный талант достался? — интересуется Мэтт у Грейс.
— А я вроде как блистаю в караоке.
— Скорее тускло поблескиваешь. Уверена, что тебя не удочерили?
— Да мы с ней одно лицо.
— Может, тогда в детстве головой вниз роняли?
— Ага, это объяснило бы, откуда у меня такой вкус — я имею в виду мужчин.

Наслушалась сплетен.
Дура.

Должен же кто-то быть прав, а кто-то виноват.

Он любим всеми.
И никем.

У него всегда сердце разрывается, оттого что миллионы целыми днями внимают Джастину Биберу да так и умрут, ни разу в жизни не услышав ни Шумана, ни Листа, ни Шопена.

По дороге, ведущей к любому великому достижению, приходится делать тысячу неверных шагов, оказываться в тысячи тупиков. Без неудач не бывает успеха.

Таить обиду - все ровно что пить яд и думать, что умрет кто-то другой.

Любовь не измеряется часами присутствия.

Забавно, что история их жизни может быть изложена в совершенно разных жанрах, все зависит от рассказчика.

Сожаления омрачает каждый шаг, тащится верным псом по пятам.

Для него отыграть сольный концерт все равно что прыгнуть с парашютом.

Я был великим пианистом. Мне рукоплескала публика по всему миру. Мне аплодировали стоя. Меня любили. Почему же ты не мог мне похлопать, а, пап? Почему не мог меня полюбить?