Цитаты из книги Agatha Christie

Годы до, во время и после войны — самые продуктивные в писательской жизни Агаты. Созданные в это время книги наполнены эмоциональным содержанием, несущим отпечаток авторского опыта, что делает их принадлежащими к несколько иной категории: «Смерть на Ниле», «Печальный кипарис», «Пять поросят» и «Лощина». Есть и такие, которые под внешним мастерством обнаруживают необычайную глубину: «Убийство под Рождество», «Убить легко», «И никого не стало», «Зло под солнцем», «Н или М?», «Труп в библиотеке», «Каникулы в Лимстоке», «По направлению к нулю», «Берег удачи» и «Кривой домишко». В этот период Агата также написала лучшие сборники рассказов — «Убийство в проходном дворе» и «Подвиги Геракла». И наконец, тогда же она создала два превосходных вестмакоттовских романа — «Разлученные весной» и, быть может, вообще лучшую свою книгу «Роза и тис».

Но в центре всего — ее зачарованность человеческой природой. Величайшая ирония заключалась в том, что Агату Кристи не интересовало убийство как таковое. Ее интересовало английское убийство, а это совсем другое дело, имеющее отношение скорее к сущности человеческой природы, чем к акту насилия. Ее критиковали за то, что она не умела показать ужас убийства, кровь, смертельные раны и горе; но то, что она не показывает всего этого, абсолютно естественно — это не ее предмет. Точно так же говорили, что убийства, которые она описывает, никогда не могли бы случиться в действительности. В реальной жизни никто не убивает, роняя из окна тяжелую кофемолку на голову жертвы; никто не обеспечивает себе алиби, устраивая маскарад, в котором жена изображает труп; никто не планирует убийство, ради которого надо обежать корабельную палубу и выстрелить себе в ногу, лишившись таким образом дееспособности. Ничего подобного и впрямь не может произойти в жизни. Но Агата и не считала, что может. Почему кто-то думает, будто она намеревалась выдать такие события за правдоподобные? Они были всего лишь «одушевленной алгеброй», задачкой, требующей решения.

И тем не менее она сохранила все: она умерла, но оставила нам свою жизнь. Не только книги, славу, неувядаемый лондонский спектакль, автобиографию, которая ждала посмертной публикации и в которой она рассказывает о своей жизни в манере одновременно и правдивой, и лукавой. Ее жизнь осталась в ее домах, где вещами заполнены каждый шкаф, каждая антресоль, каждый потайной ящичек. В тетрадках с полемическими набросками. В шубах, все еще источающих слабый аромат духов. В мягких залежах крестильных кружев. В тяжелых атласных платьях, украшенных драгоценными камнями сумках. В атташе-кейсе, хранящем любовные письма Арчи Кристи и подаренное им обручальное кольцо. В письме ее матери, в которое Клара вложила цветок эдельвейса — память о своем медовом месяце. В книге с аккуратно переписанными кулинарными «Рецептами для Агаты». В отцовских пачках выписанных изящным почерком счетов за покупку сервиза и стульев для Эшфилда — несколько из них до сих пор стоят в Гринвее. В фотоснимках: песика Питера; Монти, сидящего в тележке Трулава, в которую впряжена коза; бабушки Маргарет в четырехколесном экипаже…Во всем этом заключена необъятная и загадочная жизнь, овеянная неуловимой тенью, вольной, как дух.

Большая часть жизни Агаты проходила в мире «повседневного счастья»: семья, рутина, путешествия, удовольствия, товарищеский дух и свобода, на которых зиждился ее брак с Максом. Она знала, что ей в жизни выпал второй шанс, и при любом удобном случае старалась выразить восторг и благодарность удивительно благоволившей к ней судьбе. Она считала это почти долгом. Поступать иначе было бы грехом отчаяния — коему она предалась лишь однажды — и противоречило бы ее глубочайшему убеждению, что жить — это уже огромная радость.

...Как Селия в конце «Неоконченного портрета» — тоже избежавшая смерти в результате неудачной попытки самоубийства, — она продолжает жить. Для Агаты это было чем-то вроде личной философии. Она никогда впрямую не упоминала о своей вере — разве что мисс Марпл у нее, как и она сама, постоянно читает «маленький требник», — но, раз и навсегда приняв заповедь о грехе отчаяния, она безоговорочно верила в святость жизни («Но если рядом Бог, поверь, не страшно мне…» — написано в одном из ее стихотворений). Вот почему ее книги органично нравственны — они всегда на стороне живого. Отношение к жизни в них (но не к ним самим) у Агаты всегда чрезвычайно серьезно. Они — вне мира ползучего морального релятивизма. Они демонстрируют нам мир гармонии и порядка, ясности и оптимизма.

Детективный жанр идеально подходил характеру дарования Агаты, и она была в нем великой мастерицей. Но в подтексте ее ясных, безупречно соответствующих жанру историй таится гораздо больше; там много такого, что находится за пределами сиюминутной занимательности и не подвержено исчезновению; ее книги просто не смогли бы так надолго пережить своего автора, если бы в них не было этой скрытой под поверхностью сущности. «Женщина сама по себе остается тайной, — говорит Ф. Д. Джеймс. — Быть может, именно это наложило отпечаток на ее книги».

... из романа «Раз, два, три, туфлю застегни»: «Если я раздавлен и обесчещен, то и страна, моя страна — тоже. Ибо я кое-что сделал для Англии. Я способствовал тому, чтобы она оставалась крепкой и платежеспособной. Она свободна от диктаторов, от фашизма и коммунизма… Да, я люблю власть, люблю управлять, но у меня нет желания быть тираном… Мы свободная страна. Я дорожу этим, и в этом смысл всей моей жизни». Таковы были убеждения самой Агаты, неизменные при всей подвижности ее воображения и превратностях эпохи. Они — несгибаемый стержень явления, именуемого «Агата Кристи», без них вся конструкция давно бы рухнула подобно фальшивому эдвардианскому фасаду отеля «Бертрам»...

... Однако все это не имеет значения, потому что мы находимся в Кристиленде. Мы имеем дело не с привычной реальностью. Мы имеем дело с иной формой реальности». В этом, конечно, и дело; причем дело более тонкое, чем представляется. Понятие «Кристиленд» слишком часто толкуют самым что ни на есть банальным образом, не как художественное построение, а как театральную декорацию. Агата Кристи навечно застыла в образе участницы чаепития в доме сельского викария, втыкающей вилку в свой тминный кекс в тот самый момент, когда жена банковского управляющего задыхается, отведав сандвич со стрихнином. Мир несется вокруг нее, а она остается в 1932 году — в том времени, когда служанки страдали увеличенными аденоидами, дамы никогда не показывали своих чувств на людях ...

...Чаще всего такие книги пишут (и читают) женщины, но Агата, несмотря на светский антураж своих произведений, изобилие бытовых подробностей и нежелание описывать физическое насилие, была, быть может, наименее женской писательницей из всех работавших в области классического детектива. Обычно считается, что женщины — авторы детективной литературы используют этот жанр, потому что он фантастичен и безопасен. Он позволяет им весьма далеко зайти в размышлениях о смерти, сексе и темных сторонах жизни, а потом благополучно осадить назад; он позволяет им исследовать человеческие взаимоотношения скорее в рамках некой системы координат, модели, нежели на необозримых просторах, которые открывает обычная литература; он позволяет им создать идеализированный образ детектива, образ, который они вольны расцвечивать любыми характеристиками по своему выбору. И если они преступают пределы жанра, то ровно настолько, насколько сами того желают, комфортабельно сознавая, что в конце сюжет все равно благополучно вернется в свою литературную матрицу. Какой бы глубиной ни было наделено детективное сочинение, оно никогда не обретет той силы, какую может иметь обыкновенный роман: оно всегда будет сковано правилами собственного мира. В этом удовольствие, которое доставляет жанр и писателю, и читателю; в этом же и его ограниченность...

...Агата же со своей безыскусной на первый взгляд простотой стоит особняком. Достигается такая «простота» тяжким трудом, как видно по записным книжкам, но Агата твердо знает, что игра стоит свеч. Конечный «продукт» должен быть безупречен. Геометрия сооружения должна быть такова, чтобы ее можно было повернуть и так и эдак и чтобы она играла при этом разными гранями, как драгоценный камень на солнце. Здание должно быть построено так, чтобы его можно было без труда разобрать. Тогда все окажется надежно спрятанным от взоров извне.

Из-за этой простоты Агату часто понимают неверно. Отсутствие в ее книгах даже легкого намека на авторское присутствие; отказ от чьего бы то ни было вторжения между читателем и жанром; плотная, без зазора, пригонка художественной среды, в которой существуют ее сюжеты, к реальной жизни — вот особенности, сообщающие ее работам почти неправдоподобную прозрачность. И в то же время, если взглянуть под другим углом, эти же свойства оборачиваются изъянами: недостатком глубины и основательности. Тем не менее она шла на это сознательно, ибо отлично понимала, как следует писать книги, чтобы они были надежно сцеплены с бесконечной неразрешимой потрепанной реальностью...

...В любой тайне есть нечто, что так и остается неразгаданным. Отсутствующее лицо женщины, на которую ведется охота, никогда не выдаст всех своих секретов. Теперь факты известны и стоящие за ними мотивы в большинстве своем — тоже, однако что остается в конце, так это история. Детективная история. Ее лучший «рассказ», потому что его нельзя разгадать. Разумеется, предпринимались бесчисленные попытки сделать это, но все они были обречены на провал, потому что тайна, которую создала Агата, содержала в себе куда больше, чем просто головоломку. Можно задаваться вопросами. Спланировала ли она все это заранее? Действительно ли у нее был провал в памяти? Был ли это трюк ради популярности? Желала ли она отомстить, вызвать жалость или положить конец всему? Эти вопросы задают без конца в надежде получить простой ответ. Но такая надежда неуместна, ибо исходит из упрощенного взгляда. Ее одиннадцать дней в «пустыне» — миф, поэма. Они существуют в ином измерении, несовместимом с логикой теорий и решений. Эти одиннадцать дней — создание художника, писателя, а писатели живут иной жизнью. Их поступки основываются на смешанных побуждениях, ибо для них все — рассказ, повествование. В этом их убежище и их свобода. Так уж они устроены. Но поскольку это рассказ Агаты Кристи, возникло искушение толковать его как детектив, требующий разгадки...