The Last Girl

Закончив свой рассказ, я говорю, что каждый езид хочет, чтобы членов ИГИЛ наказали за геноцид, и что во власти собравшихся спасти беззащитных во всём мире. Я говорю, что хочу посмотреть в глаза насиловавшим меня мужчинам и призвать их к ответу. И больше всего я хочу стать последней девушкой в мире с такой историей, как моя.

— Сегодня я впервые увидел у тебя другое выражение лица, – сказал он, открывая дверь.
Я посмотрела на него, даже не пытаясь скрыть свой гнев.
— А как вы хотели, чтобы выглядело мое лицо, после всего, что вы со мной сделали против моей воли?
— Ничего, привыкнешь. Заходи. – Он открыл дверь и оставался со мной в комнате до утра.

— Вы говорите, что мы явились неожиданно, словно ниоткуда, но мы подавали вам знаки, – сказал он, размахивая винтовкой. – Мы взяли курицу с цыплятами, чтобы вы поняли, что мы заберем ваших женщин и детей. Баран – это глава вашего племени, и когда мы убили барана, это значило, что мы намерены убить ваших предводителей. А молодая овца – это ваши девушки.

Изоляция научила нас дорожить своими связями, а бедность - ко всему относиться практично.

Чем больше кричишь - тем больше проблем - это я уже усвоила.

Некоторые соседи-мусульмане даже навещали нас во время осады, привозили еду и заверяли, что наши страдания - их страдания. Прикладывая руку к сердцу, они говорили: «Мы вас не оставим». Но рано или поздно они все нас оставили.

Хезни удалось выбраться из города Синджар и попасть на гору. Оттуда он позвонил и отругал нас за то, что мы беспокоимся о нем.

• Вы плачете о нас, но на самом деле это мы плачем о вас, - сказал он. - Мы-то уже спаслись.

ИГИЛ обращались со мной как с вещью, но в ПСК поступили примерно так же - воспользовались мной для своей пропаганды.

Мортеджа вел себя, как ребенок, которому наконец-то разрешили полакомится угощением, и я никогда не забуду, как другой охранник бережно обращался со своими очками и очень грубо со мной, человеком.

Умереть было куда лучше, чем превратиться в товар, который передавали из рук в руки; чем терпеть бесконечное насилие, разрушающее наши тела.

Хуже всего было изнасилование. Оно лишало нас человеческого достоинства и закрывало дорогу к нормальной жизни - к тому, чтобы вернуться в общество езидов, выйти замуж, родить детей и быть счастливой. Мы скорее бы согласились, чтобы нас убили, чем изнасиловали.

В одночасье были убиты почти все мужчины; они падали друг на друга, словно деревья, сраженные одной молнией.

Я знала, что в моей стране идет война, но казалось, что она не имеет к нам никого отношения.

Большинство считало, что все это в далеком прошлом, что мы живем в современном цивилизованном мире, где никто не будет истреблять целый народ из-за его религии. Я тоже так думала.

Несправедливость ранила моего отца сильнее физической боли, а гордость придавала ему сил.

«Дом моего отца разрушен», - прошептала мама, по-прежнему сидя на полу. Эта поговорка означает самое худшее, что может случиться, - что мы потеряли все.

Я не осознавала, насколько мала наша деревня, пока не увидела, что все ее жители уместись на школьном дворе.