Почтительная потаскушка. За закрытыми дверями. Грязными руками

I have a private hell
Of excellent quality
I've dwelt there for years
Playing with my fears
Iggy Pop
Чтобы понять смысл " За закрытыми дверями " нужно копнуть чуть глубже букв на страницах.

Трое человек, после своей смерти, попадают в ад. Это не совсем обычные три человека и не совсем обычный ад. Ад представляет собой самую обычную комнату. Гостиная с диванами, каминными полками, статуэтками, столами и стульями. Дверь заперта снаружи и им не покинуть это место. Двое женщин и один мужчина. Они понимают, что всю оставшуюся вечность они проведут в этой же обстановке с двумя другими людьми. Они никогда не были знакомы и не пересекались в земной жизни. Они совершенно разные, между ними нет никакой связи, кроме той, что каждый из них совершил в своем прошлом какой-то проступок, за который они и попали в ад и который им уже никогда не изменить.
Теперь весь их мир замыкается друг на друге. Бесконечное созерцание друг-друга. В комнате, где нет зеркал и отражающих поверхностей. Где они могут отразиться только в глазах друг-друга. Если захотят..

А теперь копаем глубже.

За 8 лет до написания пьесы " За закрытыми дверями", сам Жан-Поль Сартр, находящийся на тот момент в отношениях с Симоной Де Бовуар, но будучи человеком творческим и свободолюбивым, решил что их отношения слишком прочны, "безопасны", подконтрольны, а значит - несвободны.
Чтобы избавиться от неминуемой скуки, 30-летний Сартр начинает встречаться с совсем еще юной Ольгой Козакевич, бывшей ученицей Симоны. Ольга не только избавила Сартра от приступов дурного настроения и апатии, но и стала первым членом "семьи" - своеобразного сообщества любовников и любовниц, разделявших не только мировоззренческие, но и альковные интересы "философского союза". Вскоре Ольга стала любовницей и Симоны. По ее воспоминаниям, буквально с первой минуты знакомства ее пленила эта очаровательная женщина, показавшаяся такой одинокой.
Потом к этому союзу подключилась сестра Ольги Ванда, и множество-множество других женщин.
При этом Сартр никогда не скрывал, что в жизни боялся только одного: потерять Симону, которую называл своей сутью. Их отношения, не смотря на множественные связи на стороне с двух сторон оказались на редкость прочны и крайне долговечны. У них никогда не было секретов друг от друга и оба до конца жизни признавались друг-другу в любви.

Ничего не напоминает?

Прототипом Жозефа Гaрсэна является Жан-Поль Сартр.
Прототипом Инэс Серaно является Симона Де Бовуар, вечно любимая и вечно нужная. Та, из-за которой Гарсэн остался в аду. Отказался его покидать.
Прототипом Эстель Риго - очевидно, является собирательный образ всех любовниц Сартра. Бывших в его жизни и будущих, влекущих и вожделенных, но не важных настолько, как Симона-Инэс.

Очень тяжелое для меня произведение. Последнее такое впечатление оставило после себя "Превращение" Кафки.
Мне кажется, что " За закрытыми дверями " заслуживает или самой низкой 1 или самой высокой 5. Потому что это омерзительно глубоко, потрясающее болезненно, ужасающе правдоподобно и до тошноты гениально.

Какую часть нашей жизни может заполнить другой человек, чтобы не стать нашим собственным адом? Сколько нужно пространства между людьми и их душами, чтобы они не уничтожили себя друг-другом? Можно ли связать свою жизнь с одним человеком и не пожалеть? Что лучше - зеркало или глаза человека напротив? Могут ли существовать вместе свобода и любовь?
Страшно думать об этом.
Я пока не нашла ответы на эти вопросы. Но мне кажется, что точных ответов и сам Сартр не нашел..
5 из 5

Ад должен быть у каждого свой. Что для одного человека естественно и правильно, то для другого – изощренная психологическая пытка. Но кое-что общее есть: особенно мы мучаемся, вынужденно находясь с людьми, которые на нас не похожи, более того – являются противоположностью. Поистине лучше вечное одиночество, чем навязанное соседство человека неприятного, человека, с чьим существованием тяжело примириться.

Тут Сартр абсолютно прав: зачем нужны раскаленные ножи, топоры, чаны с кипящим маслом (чем там еще должны пользоваться черти?), если грешника можно пытать психологически, мучить его мозг, все его существо? Нет ничего хуже, чем навечно запереть в одной маленькой комнатке трех человек с разным мировосприятием и отсутствием эмпатии.

Гарсэн, Эстель и Инэс зачем-то должны мучиться после смерти. Формально – искупить свои грехи, но ад их устроен так, что в нем просто нет возможности осознать свои ошибки, раскаяться и тем более исправить положение. Этот ад не имеет ни смысла, ни логики. Он нужен лишь для мучений этих трех человек. Сочувствовать при этом не хочется ни одному. Все они в равной степени неприятны.

Гарсэн? А что – Гарсэн? Жалкая личность: играл при жизни героя-пацифиста, но потом показал, что не достоин называться не только героем, но и приличным человеком. Инэс – подлая и циничная, готова на любые интриги (даже смертельные), лишь бы получить в итоге желаемое. А Эстель? И она не лучше – аморальная в своей похоти, склонная запрыгивать на любого мужчину, даже самого отвратительного, способная принести чужую жизнь на алтарь своей безумной страсти. Каждый из них неуживчив, не готов идти на компромиссы, пытается давить на другого, считаясь лишь со своими чувствами. Конечно же, оказавшись запертыми в маленьком аду, они не могут найти общего языка. Не совсем верно высказывание Сартра: «Ад – это Другие». Это правильно лишь отчасти. Окажись на месте вышеописанных героев люди более мягкие, эмпатичные – и они смогли бы договориться, нашли бы способ как-то улучшить свое пребывание в аду (другой разговор, что такие люди с меньшей бы вероятностью в этом аду оказались). Герои же пьесы априори не готовы подстраиваться, любой выпад со стороны соседа воспринимают, как угрозу, как оскорбление, и, естественно, начинается бессмысленная грызня (за это они в аду и очутились – как вели себя при жизни, так и после смерти остаются верны себе).

Ад – это вынужденное нахождение с людьми, которые не готовы ни в чем уступать и не считаются с тобой (и ждут от тебя того же). Заслужили ли это герои? Увы, но заслужили. И своим поведением после смерти доказали, что иного пути у них не было. После пьесы остается лишь один вопрос: а договорись главные герои (внезапно), научись они принимать друг друга по-человечески, откажись они от ненависти – возможно, и ад бы закончился? Увы, но на это Сартр не отвечает. А хочется верить, что и из ада может быть выход.

Вдох. И возвращение из мутного освещения герметического прямоугольника, ласковыми пощечинами заботливых ладоней грехов плотно запечатанного снаружи. Аритмический кнут дыхания неуклюжими ударами внутри понукает меня оглянуться... Страшно узреть, куда заточено подлинное отчаяние человека?.. Но я пока по эту сторону... Смелее! И, плавно перешагнув черту сознательных импульсов, медленно разворачивая подсознание на 180*, заплечным обличителем вижу... равнодушный квадрат зеркальной полости, покрытый густой матовой амальгамой. Пьеса прочитана.

Они разделили тесный вакуум зеркального колодца в аду. В душном луче, направленном на голую пустоту немым обвинителем вечности, можно различить силуэты случайных обнаженных душ. Они сокращаются конвульсиями отторжения под тонким прожектором, кипящим искрой чужого взгляда. Но... некуда деться. Теперь они - матовое зеркало для другого. И кривое для себя. Что заметно глазу постороннего сквозь зеркальную линзу Гарсэна? Ядовитый осадок внутри отвергнутого сосуда, испитого до дна жестокой владелицей полого сердца Инес... Отраву на холёных пальцах Эстель, выдающую порочный хмель за священный мир... Инес и Эстель мгновенно зафиксируют на зеркальных стеклах слезливый туман адреналина, невидимым осязанию токсином проистекающий из предательских надпочечников героя Гарсэна... Кого повторно поддать изощренному остракизму невидимого палача? Кто более всех достоин покинуть надежный ступор враждебной территории... в тлетворной комбинаций деталей остановившегося калейдоскопа? Какие ментальные весы выдержат невесомое давление вмешательства грязных крошек, извергнутых чужим мнением? Кому дано узнать в широко раскрытом зрачке напротив грешный эскиз подлинного палача? И как найти подлинное отражение в мутной амальгаме чужого зеркала, когда собственное - затуманенное трещиной потерянного "Я"?

Крыльями ли освобождения сорвёт безумный сквозняк каменные петли двери вечного заточения? Ведь спасительная пустота теперь навсегда внутри. Она заполнила брешь отсутствия отражений... Нечего искать безвозвратно утраченное. Его поглотила расплывчатая воронка зыбучих песков пустыни адского рока. Больше не будет чистых зеркал, пораженных смертельной слепотой в тайные минуты порока. Истинные отражения стали лишь воспоминаниями на тлеющей плёнке невыносимо гибкой памяти. Но так ли страшны отражения в мутной амальгаме глаз "других"? Как смотреть на мир, когда собственная душа смотрит широко закрытыми глазами?

Дыхание мерно восстанавливается. Я намеренно не замечаю своего отражения... Я смотрю на случайных узников, подёрнутых зыбкой мглой стеклянного гроба. В зеркале их грехи обрели собственные лица. Сартр шепчет мне из глубины вечности, что подлинный ад несёт "другой". Хм... Так почему же кажется, что в адовой комнате под масками "других" скрылись выпущенные на волю безумные воплощения собственных мыслей героев? "Как черви" голые грехи тонко нанизывают лихорадочные сознания пленников, опутывают липкой тиной бездейственного соучастия, связывают общим узлом наготы равнодушия. Каждому страшно выпустить наружу сокровенную бабочку мысли, обнажить её уродливый облик, порочащий зеркальную зыбь собственного зеркала внутри...

Смерть благодушно позволила им не бояться... Но не одарила надеждой желанного покоя. Под матовой амальгамой отражений кружатся у безразличного факела вечности грехи, обретшие облик безликого страдания.

Выдох. А что видят другие под моей амальгамой?

"Reflections" Norman Lindsay, 1919

​
Цветаева писала о Маяковском, что человек в нём, планомерно, на протяжении 6 лет убивал поэта.
На 7 год поэт не выдержал, встал, и убил человека — Маяковского.
Мне кажется, я понял, почему богоборец Сартр, в конце жизни, уже ослепший и погрузившийся сердцем во тьму, словно король Лир, поверил в бога.
Да, своего, личного, экзистенциального, но — бога.
Предал ли он свои идеи? Себя? Друзей?
А предаёт ли зимняя веточка себя, когда листва весной сочится красотой из её изогнутых запястий?
Предаёт ли цветущая ветка, весну и птиц, когда истекает алой листвой?
Быть может нет ни Того мира, ни Этого, а есть два самоубийства по ту сторону жизни и по Эту, равно устремлённые друг к другу от безумия существования: их соприкосновение - душа человека.
Просто жизнь более безумна, чем мы думаем, но и более проста: в ней есть чёрные пустоты, похожие на таинственную чёрную материю между звёздами.
Бороться с ней? С богом, тьмой, злом, несправедливостью?
Тьма улыбнётся как и полагается родителю и примет борьбу.
Беда в том, что мы ручки и крылья даже свои боимся запачкать: боремся не всем своим существом бессмертным, да и не всегда собой.
Нужно каким то образом.. принять, что не тьма у нас в гостях, а мы у неё.
И чтобы была окончательная победа, человечество должно приложить к своему коллективному виску - пистолет. Но нужна ли такая победа?
Итак, главная боль Сартра: признать, что победы души над тьмой не будет, — мы не можем.
Пойти на компромисс… выслушать бездну и тьму?
А может, они не так уж и темны, и король Лир, ослепший и безумный от горя, думая, что идёт над краем бездны, на самом деле ходит по голубому прибою цветов?
 
Катарсис. Совершенный катарсис.
Почему эта пьеса Сартра так мало известна?
Почему о ней не говорят по телевизору, не пишут в газетах?
Почему о ней молчали друзья?
Есть книги, делающие мир лучше.
Есть люди, делающие его прекрасней.
Ну что, что с этим миром не так?
Почему таких людей встречаешь где-то в тёмных переулочках жизни?
Где-то в глуши сельской библиотеки: невозможно грустные и синие глаза: небо, загнанное в подполье.
Почему такие книги пылятся на дальних полочках библиотек?
 
Закрываю глаза и мечтаю: если бы наедине с этой книгой запереть за закрытой дверью людей самых разных и критических взглядов: революционера, анархиста, верующего, кроткого пролетария и тирана… то с ними что-то случится, что-то главное, чудесное, что не случилось бы, живя они ещё 1000 лет: может, ад, это не другие, а — мы сами? Мы ад для природы, бога, истины… они в нас умирают: наши души для них, как атмосфера смертоносной и холодной планеты, на которой невозможна жизнь.
 
Страшно это. Видеть человека, и наверное знать, что живя так, он живёт как в чистилище, по какому-то проклятому кругу, словно один из кругов Дантова ада — разомкнулся от напряжения и вытянулся в бессмысленный путь в никуда.
Такие люди, живя и 200, и 500 лет, будут придерживаться тех же взглядов, словно прикованные к чем-то, к некой тьме, пустоте и гневу.
Так во время войны порой приковывали человека к камню большому где то в лесу, вокруг которого ярким прибоем полыхала красота и природа.
И он в итоге научался любить мох на камне, перепуганных насекомых, больше, чем птиц и дивных зверей, порою появлявшихся из-за плеска листвы, как мираж: его мысли постепенно перенимали изгибы движений насекомых и тёмный холод камня.
 
Есть что-то невыносимо страшное, более страшное чем звёздные бездны Паскаля в принципах  человека, в фатальном и едком движении его мыслей и жизни: у Сартра это революционеры.
Словно в аду, они уже никого не видят и не слышат кроме себя, сражаясь со своими кошмарами.
Вы думаете, это просто пьеса? 
Взорвалась миллиарды лет назад звезда; заволновались моря на земле и жизнь, как Афродита эволюции, вышла из пены: из звёздной плоти появился человек и мучимый памятью сердца, поднял глаза к звёздам и воспел их, как своё родное.
А потом кто-то.. скрыл звёзды и красоту мира от человека, распял свободу, и что-то звёздное в человеке взбунтовалось.
Имена Достоевского, Шекспира, Сартра, стали подобием духовных звёзд жизни, освещающих мрак, а всё что мимо них — холод безжизненный космоса.
 
Герои Сартра существуют на самом деле в чистилище какого то безвоздушного пространства: словно бы мир давно уже кончился, умер, а они и не заметили этого в фанатичном бреду поиска своей правда и ненависти, пусть и праведной.
Есть лишь маленький участок земли, за кадром которого погасли пространства и звёзды, и даже… рая уже нет.
Лишь хрупкие декорации прошлой жизни стоят и светит фонарь возле дороги, освещая дом на краю света.
Всё, почти уже ничего в мире нет.
Уверены ли вы, что звезда ваших принципов не погасла 100, 1000000 лет назад, и лишь свет тот неё ещё робко живёт?
Вы гуманист? А вы уверены, что завтра обстоятельства не сложатся так, что вам предстоит убить человека?
Вы революционер? Вы уверены, что завтра, ворвавшись в покои диктатора и по воле случая оставшись с ним за закрытыми дверями на ночь, не узнаете что-то такое о душе его и вашей, что пистолет в вашей руке — дрогнет?
 
Дрогнула чья-то рука в темноте. Ещё одна и ещё: словно чаек вспугнули на побережье вечернего моря: из пены аплодисментов я выхожу к робкими шагами к сцене.
Пьеса Сартра. Чудесные актёры… особенно хорош Пьер Ришар в роли несчастного и простодушного Уго, и неподражаемая Ева Грин в роли Ольги.
Иду к сцене с руками у груди, в которой волнуется сердце, спелой веточкой сирени.
Звёзды проступают сквозь разрушенный купол театра и птицы прозрачно летают в райке.
Аплодисменты усиливаются и морской прилив прохладно обнимает пол, мои ноги…
Пьер Ришар подходит ко мне и на чистом русском говорит: что с вами, молодой человек?
Зачем вы впустили в театр, без билета, ваших друзей: морской прибой, звёзды, птиц?
Ева Грин улыбается, оглядывает дивно преображённый театр и, сойдя со сцены, прямо в прибой, где простёрлось моё тело, в обмороке, наклонилась ко мне и на русском, с белорусским акцентом (неожиданно), говорит, гладя меня по голове: ты болен, дружок? 
Зачем ты пришёл так рано, нетерпеливый мой?
Я же сказала, что в полночь, возле моря буду тебя ждать…
 
Закрываю глаза. Театр рассыпается осколками ночи и птиц.
В памяти почему-то другая ночь.
Москва. Осень 1939 г.
Дочка Цветаевой — Ариадна, движимая энтузиазмом и любовью к СССР, вернулась на Родину.
Её, невинную, нежную, арестовывают, избивают жестоко, заставляя оклеветать себя и отца.
Держат раздетой и босой на холодном полу в тёмном карцере. Имитируют расстрел.
В тюремную камеру входит женщина, новая пленница и видит сидящую на полу, возле двери, дрожащую Ариадну, с доверчивой улыбкой голубых глаз: она думала, что её, невинную, вот-вот выпустят...
Она оговорила отца под пытками.
Предала ли она его? Будет ли она предателем, если любя СССР, изменит своё мнение о нём и встанет на другую сторону?
А если встанет на другую сторону, значит — она не оговорила себя?
Снова закрываю глаза…
 
Место действия — Иллирия. Вымышленное государство германских славян. Идёт война: вечная война запада и востока, словно двух полушарий единого мозга.
Кажется, что это проклятое место, изолированное в вечности: война тут идёт вечно и сменяется революцией а потом.. снова война: люди похожи на Сизифов мечты и не замечают этого сами.
Немецкие и русские армии, как две стихии, лавины, сорвавшиеся с горы эпохи, вот-вот обрушатся на Иллирию, в которой идёт подпольная деятельность сопротивления.
Ночь. Ольга сидит у себя в комнате и крутит ручку радиоприёмника: на ладони горят ласковые отсветы огоньков, похожих на прирученные звёзды.
Доносятся голоса со звёзд: вот этой звезды не стало уже… на той тоже идёт война.
Крутит ручку дальше, словно на газовой плите делает «громче» — за дверью вспыхивает сизый огонёк голоса.
Неужели можно поймать голос человека, как голос далёкой звезды?
А ведь этого человека считали мёртвым… он словно воскрес.
 
Этот художественно подчёркнутый мною спиритуалистический образ — важнейший в пьесе.
За одну ночь, человек должен будет решить то, что не мог решить за всю жизнь.
В эту ночь женщина рядом с ним на постели, будет его Чёрным человеком, перед которой он исповедуется.
Два человека сидят на постели, произносят слова. Птица пролетела в окне. Горят странным созвездием огоньки радиоприёмника. В далёком и мучительном детстве Уго, упала ложка на пол…
Во всём этом сокрыт жестокий абсурд: то ли из-за птицы, то ли из-за слов и упавшей ложки в детстве, огоньков на столе, утром должен погибнуть человек.
 
Погаснет огонёк радиоприёмника, словно далёкая звезда.
Мужчина жмурится, как в детстве, когда ему было больно, и у звёздочки как бы вырастают усы.
Он улыбается… со звёздочки, прямо в сердце мужчины, протянулся лучик голоса, его жены — Жессики.
Два голоса за его плечами: жена и любовница.
Милая, неуверенная в себе жена, живущая сердцем, в никуда…
Её называют холодной, бесчувственной: она и Уго играют в любовь, ссоры, мечты: они совсем как дети в осеннем Эдеме.
Если бы я ставил пьесу в театре, то действующие лица ( глупое словосочетание: действующие сердца!), время от времени, превращались бы в обыкновенных детей, заигравшихся во что-то мрачное: ребёнок с пистолетом у виска… игры в революцию, любовь и смерть.
Дети хотят убить взрослого, потому что им, словно первым детям в Эдеме утраченном, рассказали, что и они станут взрослыми, а не ангелами например, или звёздами милыми.
 
Жена ( Жессика) не виновата: жила долгое время в вымышленном и стерильном мире платьев, книг и цветов, не ведая о том, что за всем этим есть взрослый и кошмарный мир, в котором идут войны и насилуют детей.
От неё скрывали этот мир, но ей, словно Алисе в стране чудес, предстоит проникнуть за милым, ранимым как кролик, мужем, в замок, где живёт сумасбродная королева — жизнь, играющая людьми, как в карты: Алисе предстоит вырасти душой почти до звёзд.
Не осуждайте её: в ней… так легко узнать что-то своё.
В пьесе вообще можно узнать себя в самых разных персонажах, к ужасу…
Словно бы гг по есенински бросил свою трость в зеркало последней, белой страницы и она разбилось, замерев в воздухе лилово-яркой листвою осколков, и каждый осколок — человек в пьесе.
Каждый персонаж — это мы! И мы раним себя с каждой главой.
Жессика открыла для себя реальный мир, как некую матрицу: она найдёт опору для своего сердца, пусть и в этом разрушенном мире: она станет взрослой, а кто-то — так и останется ребёнком.
 
Многие ли из нас способны на это? Катарсис преображения, когда сердце осмеливается взглянуть на свою прежнюю жизнь, как на ложь и обман, и встать из этой спокойной жизни в той мере, как душа покидает умершее тело, с грустной улыбкой оглядываясь на него с высоты: предательство ли это?
Ах, каждый же из нас мнит, что прав только он и вставать, оглядываться.. некуда.
Очень легко в пьесе осудить нерешительного Уго и его инфантильную жену, фактически детскими руками которых, нечто в мире и стремится сделать своё тёмное дело: по сути, речь в пьесе не о политике и не о революции: о душе и её праве быть собой, остаться собой в этом безумном мире.
А где, мы, подлинные? Уверены мы в своих принципах?
А может они — иллюзия, за которыми стоит реальный и кошмарный мир? 
Часто мы просто.. боимся запачкать свои ручки, свою чистую душу: душа боится вылезать из тела, словно из тёплого одеяла: так зябко и бессмысленно в мире...
 
Второе крыло голоса за плечами Уго — Ольга: строгая и прекрасная, со стальным стержнем внутри.
Нравятся вам люди со стержнем?
Замечательные люди. Только из-за этого стержня, к которому они словно прикованы, часто страдают и гибнут люди.
Ольга устала от этой холодной осанки души, этой.. прикованности.
С другой стороны она могла бы сказать о себе словами Камю: стыдно быть счастливым одному. Стыдно счастье, когда вокруг — сплошное горе: Олга тоже пытается вырваться из этого заколдованного Дантова круга принципов.
 Сартр словно бы развивает в пьесе мотив Постороннего, только с той разницей.. что он, как шарик творческой ртути, делит персонажей, дробит: они посторонние другу другу, миру и себе, и это деление трагически продолжается их глухотой и ненавистью, «принципами»: каждый слышит лишь себя, словно в аду, потому и рядом с мыслью об убийстве, как тень — встаёт грозно слово: самоубийство: себя, своей идеи, страны, мира…
 
Фактически, революционер — Уго, его любовница Ольга и жена — Жессика: это одно существо, закольцованная в себе, словно вещь в себе, Канта ( дополнительный Дантов круг).
Жессика — как бы эманация души бунтарки Ольги: она устала от всего этого бреда и хочет простого счастья, любви.
А Ольга в свою очередь — эманация души Жессики, мечтающей о подвиге сердца.
Мы как бы видим две платоновские звезды, которые снятся друг другу, взаимно не существуя: в пьесе вообще дивно искривлено пространство и время души: все души и судьбы — чуточку неполноценны в том смысле, что они, словно дорога, обрываются над бездной, и в другом персонаже пьесы есть продолжение этой дороги.
Чем-то отношения Уго и Ольгии напоминает фильмы Бергмана, например — Стыд, где рядом с сильной и волевой женщиной — слабый мужчина: у него своя война: беззвучные взрывы из прошлого, детства, оглушают его сердце.
 
Мужчина у Сартра — полупрозрачное и бескрылое существо, с содранной кожей души, не знающий кто он и зачем живёт, и что, чёрт побери, происходит в этом безумном мире, где нет истин и умер бог и где человек умирает так же внезапно и легко, как падает с дерева лист.
Уго может многим показаться инфантильным, слабым человеком, без стержня внутри, но это — сама душа.
Она томится по красоте и правде, хочет расслышать и понять других, а значит и себя, через других, и в этом смысле Сартр переворачивает свой тезис: Ад — это другие. Нет, другие могут быть и раем: путь к себе через эмпатию к страданию мира и человека в нём, пусть и «грязненького».
 
Если бы я во второй раз ставил эту пьесу в театре (после провала 1-ой, меня бы выгнали из театра за мрачные сцены с детьми), то изобразил бы Уго в виде не Раскольникова (его подпольная кличка), а "Идиота" Достоевского.
Он бы умирал на сцене множество раз.
Весь мир был бы трагической игрой его посмертной души, летящей к далёкой и умирающей звезде, богу.
Женщин в пьесе не было бы в моей постановке: были бы ангелы, порхающие ослепшими мотыльками над сумраком сцены: они как бы выпорхнули из груди умершего мужчины.
 
Есть эффект бабочки, а у меня был бы эффект крыла ангела: все люди в пьесе, стихии природы даже — связаны и составляют единое существо: от одного слова, может умереть человек. От молчания — взорваться звезда ( в моей постановке над сценой гибли бы звёзды и сцена бы постепенно гасла, как и свет над зрителями).
Сартр намеренно противопоставляет солипсический акт бунта Уго (словно тень и тело, равноправно распространяющиеся, не зная кто и где, в прошлое, в детство, и в будущее, настоящее), «предателю» Хёдереру, с его философским прагматизмом (в нём, к слову, Сартр изобразил себя), которого он должен убить: в этом смысле Уго похож на "Иуду" Леонида Андреева: его жертвенность — грязна, века предадут его вечной хуле и позору, но без него.. не свершилось бы судьбы Христа.
 
Для Сартра, поведение и того и другого, как впрочем и всех героев пьесы — равный тупик: истина распята где-то между ними.
Сартр подвергает сомнению политическое насилие, насилие в принципе, продолжая как бы философию Андрея Платонова, у которого революция — экзистенциальна, а не просто накипь гнева: в революции и бунте души должен участвовать человек целиком: стихии милые, красота искусства, деревья шумящие и прошлое человека, детство, всё человечество.
В поэтике Сартра, подлинный бунт иногда должен отступить на пару шагов назад (почти дзен), "уступая" миру и людям: нужно решить что-то с прошлым своим, детством даже, иначе — это будет просто борьбой с тенями своими и страхами.
Но этот подвиг для многих будет казаться — трусостью.
Бунт Уго в пьесе похож на катарсис Алёши Карамазова, припавшего на колени перед красотой звёздной ночи: всё в мире, и он и любимая и детство и тиран и звёздочки милые.. стали неким единым и страдающим существом, и безумно было бы слепо убивать какую-то одну часть, желая мира и счастья целому.
Во всём этом слышится тоска по глубокому пониманию бунта, из глубин души и чести: ах, как легко нынче замышлять революции, войны и играть людьми как в карты...
Вот было бы славно такого бунтаря иметь, с честью, который, видя, к какой трагедии и жертвам привели его "принципы", покончил бы с собой, как в старину офицеры кончали с собой, признав свою вину за гибель невинных мальчишек.
Самый факт такого поступка, в теории даже - говорил бы об экзистенциальной чести и стержне: ответственности.
К сожалению, сегодня и политиканы разного уровня и революционеры - слишком дрожат за свою... душу.
 
Нина Берберова однажды заметила, что из одной строчки романа Набокова «Приглашение на казнь», вышла целая пьеса Сартра.
Она не сказала что это за пьеса, но, думается — именно эта.
Что остаётся у Уго ( во французской транскрипции — почти Гюго. Романтик, чистая душа) от памяти смутной, что он — душа? цветаевская безмерность в мире мер, которой сложно и душно в мире принципов, убийств героических?
Сострадание. Она — высшая, экзистенциальная свобода, по силе сравнимая с трагической решимостью самоубийцы.. или убийцы: отрицание плоти и совершенное проникновение в неё: душой, прежде пули или ножа.
 
Любопытно, но в сострадании коренится и измена себе.
Но что значит — себе? Телу? Спокойному и сытому счастью? Принципу задремавшему и оглохшему?
Давайте сознаемся себе: как часто мы сострадаем тем, кому противостоим, ненавидим?
Нет, речь не о сострадании для галочки. Есть и бунт для галочки и счастье для галочки.
Чувствуем ли мы неупокоенное страдание мысли в чужой душе?
Можем ли мы хоть раз поставить свою шумную душу на паузу, и в стройной тишине прокрасться в душу другого человека, события, расслышав их мысли и обняв их, расслышав даже муку детства этого человека?
Неужели мы так неуверенны в себе… бессознательно уверены в возможной иллюзии своих принципов ( стержневых), что боимся оставить их на расстоянии взгляда?
А может любовь — сильнее всех принципов и нужна только она и она и есть главный принцип жизни?
 
Вот светит тихая звезда в ночи.
Если бы вам сказали, что если вы её погасите, то спасёте жизни тысяч, миллионов людей: они станут счастливыми.
Вы бы сделали это?
Всего лишь яркая точка, среди множества точек.. невеликая потеря, не правда ли?
Сколько бы людей, искренних революционеров, гуманистов, пожертвовали этой звездой?
А кто из них почувствовал бы её всем сердцем?
А вдруг на ней — жизнь? Лучше или хуже она нашей?
В широком смысле, Сартр развивает экзистенциальное христианство без бога: убийство равно самоубийству: Я есть Ты. Я в тебе, а Ты во мне.
Иной раз легче убить другого, чем выслушать его.. а иначе, он может переубедить тебя в чём-то.
Сартр словно бы разыгрывает пьесу между двумя фаустианскими безднами: в одной, есть те силы, которые, часть силы той, что всему желая зла, вечно совершают благо.
Другие силы — вечно хотят добра, но.. в слепоте свой и праведном гневе бунта — творят вечное зло.
 

Как там у Достоевского? Все виновны перед всеми?
А у Сартра — все правы и все страдают от этого: никто не хочет уступить даже на миг, попятиться душой, дабы услышать другого: принципы мешают…
Сартр ведёт своего героя по кромке солипсической бездны: убийство равно самоубийству: революционер во многом равен тирану: ничего не стоит убить невиновного, ради достижения цели.
А что дальше? Мир идей бестелесных, которыми воспользуются другие: если бога убить, то человек просто.. становится его гротеском.
 
Если проникнуть в бессознательно пьесы, то перед читателем предстанет драма вселенских масштабов: одна из тех драм, которые пишутся в последний день конца света.
( Кстати, на какой строчке оборвётся искусство, когда всё кончится?
Будет ли это строка поэтессы о звёздах? Пошлая строчка о развратном сексе, содомии? Или же робкая строка юноши: школьная записочка подруге, с вечными словами: люблю тебя, солнце…
И Солнце, настоящее, словно бы это было написано ему, взрывается и обнимает Землю и влюблённого школьника)
Всё дело в том, что Уго — это образ Христа: Гамлета вечности.
Это Христос — которого мы заслужили: он слаб, прекрасен, то смел, то труслив.. и в сердце у него, как у Бедного рыцаря Пушкина — тот самый образ женщины.
 
Ему, революционеру, поручают главное задание его жизни: проникнуть в Замок главаря, готовящего измену, и… убить его.
Этот человек — бог-Отец.
Замок — тот самый Кафкианский замок, до которого так и не дошёл гг.
В этом замке все вспоминают своё детство: они понимают, что они в доме своего Отца ( ах, в постановке пьесы это можно было бы обыграть изумительно! Всё происходит на далёкой звезде. За окном — робкие декорации мира).
Платон писал, что сущности идей, людей, истины — обитают на звёздах, а здесь, на земле, только их тени, игры теней.
Платон ошибался: сущности идей не на звёздах.
Быть может, звёзд вообще уже нет: они давно умерли: истина — в сердце женщины, в сердце дерзающего человека, чья душа распрямилась до звёзд.
Просто… души в любви, стали — как звёзды.
 
Итак, Сартр описывает предельное в своей экзистенциальности — самоубийство бога.
Бог-Сын, словно небесный Кириллов из Бесов Достоевского, навёл курок на Бога-Отца.
2000 лет назад, Бог пожертвовал сыном своим, пожалев себя, не пожелав запятнать своих рук.
Теперь, придётся пожертвовать уже ему, быть может — навсегда.
После пьесы реально странно хочется оглянуться на мир: а что, если бог в мире. и не важно, верим в него или нет, и многое из того в мире, что мы считали тьмой, безумием жизни, — на самом деле жертвуют собой и грязными руками делают некую чёрную работу, спасая нас от неё?
 
Читатель, верующий, или атеист, не важно, равно ощущает этот тёмный холодок револьвера в руке: решается не судьба героя пьесы, а словно бы судьба всего человечества, читателя.
Был случай в немецком театре 20 века, когда на сцене стреляли в актёра, а умирал один из зрителей: что-то главное решалось в этот миг в его сердце, и он пережил то, что никогда не переживёт актёр.
Ах! Если бы мы могли в ретроспективности времени навести фокус камеры на лицо, мимику тела этого зрителя: само представление на сцене кажется вторичным.
Читатель, не бойся открыть для себя эту странную пьесу Сартра.
Быть может, её написал даже не он.. а некий ангел, с которым он общался в конце жизни, когда весь мир — погас.
 
Закрываю глаза и вспоминаю Ариадну Эфрон.
Боже! Не так же и сердце наше сидит порой на полу карцера жизни, и, увидя, как кто-то входит к нему: красота искусства ли, милые звёзды и дождь, друзья и любовь…
Оно переводит свою грустную улыбку глаз на них и ждёт, ждёт, милое, что стены тюрьмы сейчас разрушатся и оно станет свободным.
Оно ведь невиновно. Оно ведь.. невиновно?
 

Эту маленькую пьесу прочитала по совету Ксении. Читала не глядя и не знала чего ожидать, кроме того, что она необычная.

Лично я с автором только знакомлюсь. Поэтому не могу сказать, что у него самое лучшее или известное. Эта же пьеса является ярким примером экзистенциалистской философии, исследующей природу человеческих отношений, свободу выбора и последствия действий.

Случайности не случайны. Согласны?) Поэтому, не глядя я взяла сюжет, где снова разворачивается в замкнутом пространстве. Гарсен, Инес и Эстель оказываются запертыми в комнате после смерти. Постепенно выясняется, что они не просто соседи, их не случайно отправили в одну комнату.

Сартр мастерски создает атмосферу напряженности и невыносимости, заставляя зрителя осознать, что «ад — это другие». Кстати, ранее она и была под этим названием.

Одной из ключевых тем пьесы является вопрос о взгляде на себя и других. И мне кажется, что Инэс это поняла раньше остальных. И по характеру она мне понравилась больше всех. С остальными же я бы не хотела оказаться в одной комнате (хотя, каюсь, с Инэс тоже).

Я в восторге от того как Сартр использует диалоги. Только через слова он раскрывает внутренний мир героев. Читатель становится свидетелем того, как персонажи пытаются манипулировать друг другом, чтобы избежать собственной уязвимости, ответственности за свои действия.

Из-за того, что действие происходит в замкнутом пространстве, из-за того что выйти (разойтись) они не могут создаётся атмосфера напряженности, безысходности.

Эта пьеса является не просто драмой о трех людях, оказавшихся в одной комнате. Это глубокое исследование человеческой природы, отношений и страхов. Пьеса заставляет зрителя задуматься о том, как мы воспринимаем себя и других, а также о том, как наши выборы формируют нашу судьбу. Сартр создает мощное произведение, которое остается актуальным и резонирует с современными зрителями, заставляя их переосмыслить свои собственные «закрытые двери».

Определённо я хочу продолжить знакомство с автором!

Смотрела какой-то японский фильм, в котором герои после смерти попадали в канцелярию, или дом отдыха, некое чистилище, в котором, чтобы идти дальше, нужно было выбрать одно светлое воспоминание, которое останется потом с ними навеки. И для некоторых это становилось адом, вспомнить прожитую жизнь и быть не в силах найти что-то хорошее. И самое страшное вспоминать что-то плохое, и сознавать, что не в силах это изменить.
Так и герои Сартра в состоянии несвободы, за закрытыми дверями, не в силах изменить прошлое, но могут лишь бесконечно проживать сделанные ошибки. Хорошо, когда о совершённых ошибках, знаешь только сам, можно легко их забыть, но если об этом узнают другие, то эти другие становятся нам ненавистны, потому что напоминают о том, что когда-то совершил. Герои пытаются вначале скрыть свои прегрешения, но в аду это невозможно.
И нет мучений ужаснее, постоянно воскрешать все свои проступки не в силах их изменить.

Какой изящный плевок в сторону Америки! Пьеса "Почтительная потаскушка" написана в 1946 году, когда до первого борца против расизма, Мартина Лютера Кинга, еще 17 лет, а до более-не менее терпимого примирения со стороны белых людей еще порядком 25-30 лет.

Это не новость, но своей пьесой Сартр показал, что у приезжей потаскухи чести больше, чем у американского сенатора. Единственно, она чересчур наивна, как ребенок, и сенатор Кларк без труда обманывает Лиззи. Сенатор, как и его сын, Фред, лица американского общества, олицетворяющие его нравы и убеждения. И тут не все просто, сенатор и его сын, два разных поколения Америки: старшее, знает как надо уметь других заставить сделать, то что тебе надо, чтобы потом тебе еще были за это благодарны. Оно умеет лгать, как оно утверждает, из лучших побуждений, объясняя свою ложь необходимостью, которая на самом деле является ни чем иным как выгодой. Младшее поколение еще не научилось тем хитростям жизни, но когда-нибудь непременно научиться, у него в ходу свои методы, практические - ты мне, я тебе. И еще оно уверенно, что все можно купить и у любого человека есть своя цена. Когда у него не получается задуманное, оно бесится и исходит злобой. Забавный момент, как поражает Лиззи Фреда, когда говорит, что ей было в самом деле хорошо с ним. Этот момент искренности, кажется будто что-то пошатнул в убеждениях американца... да, он поступает в итоге против своей природы, и в тоже время, не изменяя своим прежним взглядам. Его тянет к Лиззи, так как он открылся ей в одну ночь, был принят, понят и более того, симпатичен и этого нам кажется достаточным, чтобы он со своей стороны пусть не влюбился, но хорошо отнесся к девушке. Но нет, он просто вынимает ее, как любимую птичку из картонной коробке, чтобы поселить в своей золотой клетке - она больше не будет потаскухой за 10 долларов, она будет изнеженной личной любовницей, но надолго ли? Эта новая вакансия вряд ли сулит Лиззи счастье, максимум, накопит за молодость денег, пока сынок сенатора ею не наиграется. Такими как Лиззи пользуются и выбрасывают, так было и будет, Лиззи это понимает, и те не менее, соглашается на такую участь. Ведь уже свершившуюся ситуацию не изменить, сенатор добился своего, Лиззи обманом, но дала показания против негра, негр погиб, пусть и не тот, которого ловили. Это показывает, что людям просто нужен был повод, чтобы оправдать себя потом, что они это сделали, защищая честь девушки, пусть она и проститутка. Но это еще и показывает, что под жаждой этого повода, он им совсем не нужен, чтобы убить черного человека, раз его место легко занимает другой, такой же невиновный.

Где заканчиваюсь я и где начинаются другие? Где этот переход из одной личности в другую? Человек - животное болтающее, что блестяще доказывают Гарсэн, Инес и Эстель, и с кем ему болтать, как не с Другим?

Трое человек умерли и попали в Ад. Ад - это комната, обставленная в стиле II Империи (период в истории Франции с 1852 по 1870 гг, когда страной управлял племянник Наполеона Луи Наполеон; полагаю, стиль подразумевал много мрамора, бархата и позолоты, дорого-богато, так сказать), двери которой всегда закрыты. Трое обречены провести вечность в приятной компании друг друга. Две женщины и один мужчина, которые при жизни совершили нечто, что заслуживает адских мук. Адские муки - это не черти, не пламя (хотя в комнате довольно жарко) и не котлы. Адские муки - это безысходность, это необходимость сидеть в комнате за закрытыми дверями вместе с двумя Другими и наблюдать, как тебя забывают на земле.

Гарсэн - расстрелянный псевдогерой, изрядно потрепавший нервы жене. Заслуживают ли трусость и беспорядочные половые связи вечного наказания? It depends, как говорят англичане, это зависит от многих факторов, в первую очередь от того, сколько вреда своими поступками ты нанес другим. Снова эти другие, никуда от них не деться. От других вообще сложно деться, они окружают тебя повсюду: в толпе, в семье. Каждый, кого ты видишь, это другой, не ты. При жизни мы спасаемся среди других от одиночества, боимся остаться наедине с собой. "Но как же я смогу выносить самого себя?" спрашивает Гарсэн, только лишь попав в комнату. Перспектива быть одному, в компании лишь своих мыслей и собственного "Я", пугает его больше чертей и адского пламени. Неужели мы так страшны и так боимся себя? Но ад - это не одиночество, недаром в комнате нет зеркал, ад - это другие.

Продолжим.

Инес - закованная в броню невозможности своей любви старая дева. Заслуживает ли удушающая любовь адских мук? Кто знает, может и да, если она удушает другого до смерти. Опять другой, всюду другие. Они - наше отражение, в них мы видим свои мелкие страстишки и мелочные интересы, поэтому в комнате нет зеркал, ведь всегда можно увидеть себя в другом. Инес нравится мне больше остальных, потому что она честна. Инес нравится мне меньше остальных, потому что она нарочито жестока. Она не скрывает, что она и кто она, она готова стать палачом сама для кого-то, она знает, что кто-то другой станет ее палачом, ведь ад - это другие.

Продолжим.

Эстель - хорошенькая пустышка, существующая лишь в глазах другого. Ну, блинн, опять другой!.. Что если я отвернусь от тебя, Эстель, что если не посмотрю на тебя? Кем станешь ты тогда? Неужели ты растаешь в тумане собственных желаний? Ты больше всех страдаешь от отсутствия зеркал, тебе больше всех необходимы другие, ты и есть истинный палач в этой комнате, и даже преступление твое было совершено с оглядкой на других. Мне кажется, что именно твое преступление больше всего заслуживает вечности за закрытыми дверями. И тебя я бы оставила в этой комнате одну, но может быть Сартр понимал тебя лучше, и твой ад - это другие, которые на тебя не смотрят.

Продолжим.

У Сартра "другой" - это всегда враг, тот, кто желает нас поработить, тот, кто отрицает само наше существование. По сути, это чужой неизведанный мир, начинающийся ровно там, где заканчивается наш мир, другой - это то, что нас ограничивает. Мы не можем существовать там и тогда, где и когда существует другой. Другой - это напоминание, что мы конечны пространственно и хронологически, это ограничение нашей свободы и нашей жизни. Это напоминание о том, что мы смертны. Тогда выбор ада как локации пьесы о "другом" очень логичен, потому что меньше всего на свете мы любим напоминания о нашей смертности. (Об этом очень круто Делилло написал , кстати.)

Я как-то всегда инстинктивно избегала Сартра как нечто безумно сложное, нечитабельное и зубодробительное. "За закрытыми дверями" намекает, что я ошибалась и Сартра мне надо. Вообще философия XX века для меня из разряда "и хочется, и колется", но я сама себе даю обещание, что восполню пробелы в своем образовании.

"На кой черт жаровня: Ад- это Другие!"

Ад- это другие, а другие внутри тебя, внутри твоей души. Необычный ад, никаких чертей и сковородок, никаких мук тела - лишь муки души, вечные, бесконечные, по кругу. Из жизни можно убежать, от своих мук избавиться, покончить со всем разом, но это иллюзия, там же муки не заканчиваются, уйти прежним способом не получится. Здесь по- настоящему в аду горит душа.

Ад в виде гостиницы. Глаза как зеркало для других. Их трое. Он, она и она. За что они попали в ад? В пьесе об этом рассказывается. У каждого из них было множество грехов, есть грехи, за которые они оказались в аду, и пожалели- а где же черти и муки тела... Ну, зачем же... Вот, все удобства, диванчики и даже ножик для разрезания бумаги. И вечный укор, и яд в направлении друг друга. А в принципе, по сути все внутри человека. Почему ад в Других? Потому что они отражают твою грешную душу, ты вынужден отражать их грешные души, и этому нет конца.

Уйти? Пожалуйста! Дверь открывается... но ты не можешь... Можно ли уйти от себя?!

Написано потрясающе! Я вообще не любитель читать пьесы, но эта просто не отпускает, притягивает к себе, ее хочется цитировать. Читать легко. Ад очень своеобразный, выглядит все это так, как будто мы живем в этом аду каждый день, Адом может стать вся наша жизнь. Где- то в рецензиях прочитала, что есть нечто автобиографическое в этой пьесе, что были у Сартра чем- то похожие отношения с женщинами, что описаны здесь.... Реалистично, мудро, очень понравилось. Здорово бы увидеть такую постановку на сцене театра!