Тропик Козерога

...то, что проще для тела, далеко не всегда просто для души.

Жаль, что в качестве опоры он выбрал Христа, но разве имеет значение, каким образом человек приходит к правде, если он одержим правдой и по правде живет?

Моя единственная цель в этой жизни — это приблизиться к Богу, то есть стать ближе к самому себе. Вот почему мне все равно, какую дорогу выбрать.

Я - плоть от плоти этого самодовольного, хвастливого нордического народа, не имеющего ни малейшего вкуса к приключениям, тем не менее прочесавшего всю землю, перевернувшего ее вверх дном, усеявшего реликвиями и руинами.
Неугомонные создания, но не авантюрные. Агонизирующие души, не способные жить настоящим. Позорные трусы - все они, и я в том числе. Ибо существует лишь одно великое приключение - и это путешествие внутрь себя, и тут не имеют значения ни время, ни пространство, ни даже поступки.

Они ни разу не открыли дверь, ведущую к душе, и никогда не мечтали о безрассудномпрыжке в потаенное.

Сильнее всего меня раздражало, что поначалу меня обычно принимали за человека хорошего, доброго, щедрого, преданного, верного. Возможно, я обладаю этими качествами, но потому только, что я равнодушен: могу позволить себе быть и добрым, и хорошим, и щедрым, преданным итд., поскольку не завистлив. Вот чего во мне никогда не было, так это зависти. Я никогда не завидовал никому и ничему. Напротив, я всегда испытывал жалость ко всему и ко всем.

"Неразбериха" есть слово, которое мы изобрели для обозначения непонимаемого нами порядка.

Ночные улицы Нью-Йорка отражают распятие и смерть Христа. Когда они покрываются снегом и воцаряется совершенная тишина, из уродливых строений Нью-Йорка несется музыка такого черного отчаяния и несостоятельности, что от нее пробирает дрожь. Здесь ни один камень не клался с любовью или почитанием, ни одна улица не прокладывалась для танцев и веселья.

Человек — такое непредсказуемое существо, что никто не в силах ему помочь, он сам, своей волей творит собственную судьбу.

Одни считали меня серьёзным, целеустремлённым, другие — весёлым и бесшабашным, третьи — искренним и честным.

Я и решил, что нам не повредило бы для начала слегка спустить пары и таким образом растянуть процесс заключения сделки, потому что, честно говоря, покупать страховку и вообще что-либо покупать для меня было настоящим удовольствием и позволяло мне почувствовать себя точно таким же гражданином, как и любой другой человек - человек! - а не какая-нибудь там обезьяна.

Эту улицу нельзя назвать улицей печали, ибо печаль, как правило, человечна и узнаваема, нет, это улица беспримесной пустоты - она даже более пуста, чем абсолютно потухший вулкан, более пуста, чем вакуум, более пуста, чем слово "Бог" на устах безбожника.

Она не хранила никаких обременительных секретов, уничтожено было все, что по-человечески могло быть уничтожено. Она могла бы жить вечно - как луна, как любая мертвая планета, излучая гипнотический лучезарный свет, вызывая приливы и отливы страсти, ввергая мир в безумие, обесцвечивая каждую земную субстанцию своими металлически магнетическими лучами.

я обычный гражданин, обыватель, откликающийся на свое имя, имеющий номер в паспорте. И я, разумеется, не отвечаю за свою судьбу.

Я исходил улицы многих стран, но нигде не чувствовал себя таким униженным и оплеванным, как в Америке. Обо всех улицах Америки вместе взятых я думаю как об огромной выгребной яме, выгребной яме духа, в которую все засасывается и тонет в непреходящем говне. А над этой выгребной ямой волшебная сила труда возводит дворцы и фабрики, военные заводы и прокатные станы, санатории, тюрьмы и сумасшедшие дома. Весь континент - словно ночной кошмар, порождающий небывалые несчастья в небывалых количествах.

Я не люблю тебя! Услышит ли она мои крик? Я не люблю тебя!
Я кричу вновь и вновь, плотно сжав губы, с ненавистью в сердце, с отчаянием, с безнадежной силой. Но эти слова так никогда и не сорвутся с моих губ. Я смотрю на нее и молчу. Я не могу. Время, бесконечное время в наших руках, и ничто его не заполнит, кроме лжи.

Проходя мимо танцевального зала и размышляя о книге, я вдруг понял, что наша жизнь подошла к концу, что задуманная книга — не более чем могильный холм над ней и надо мной, принадлежавшим ей. Это случилось не так давно, но даже после этого я продолжал писать. Почему это так трудно? Почему? Потому что идея «конца» невыносима.

Такой боли я никогда не испытывал прежде, но эта боль врачевала. Когда я полностью выдохся, когда одиночество дошло до того, что уже не могло ранить больней, меня осенило: а ведь эта невыносимая правда должна быть заключена во что-то более грандиозное, чем рамки личного горя, а иначе не жить.

Правда — это только сердцевина неисчерпаемого единства.

То была война, и я, хоть и труп, но посвежел и обнаружил в себе некоторый задор.

Пока глаза ее открыты миру, она будет лежать погасшая, сияющая отраженным светом, словно луна.