Цитаты из книги Chroma

Плиний говорит "в старые добрые времена
живопись была искусством". Живопись в Риме
выродилась в зрелище. У Нерона был портрет,
размером с половину футбольного поля, и он
спрятал искусство, которое всегда должно
оставаться публичным, в гигантской темнице
своего Золотого Дома. Все пошло неправильно,
и причиной тому – неограниченное богатство.
Если императоры были расточительны, то
вельможи оказались еще хуже. Август облек
общественные монументы в мрамор, чем вызвал
ненасытную страсть к этому камню. Природу
изнасиловали. Шахты разрушили и изуродовали
лица живых богов, горы были свалены, а течение
рек изменено в драке за драгоценные камни
и металлы. С нашим веком не все в порядке.
Только посмотрите – у Друсилиана Ротундия, раба
императора Клавдия, была тарелка, украшенная
серебром, весом в 500 фунтов, и восемь тарелок
по-меньше, весом 250 фунтов каждая. Сколько
людей требовалось, чтобы поднять их, и кто
мог ими пользоваться? Роскошь частных
домов оскорбляет храмы. Колонны из дорогого
африканского мрамора волокут по улицам, чтобы
сделать себе гостиную – отвратительный контраст
с простой терракотой былых святынь. Вес этих
колонн разрушил канализационную систему.

Праздник в Поттерс-баре в 1906 году. Я до сих пор бережно храню заветную открытку, с которой, будучи подростком, нарисовал несколько картин. Эдвардианские девушки в длинных белых платьях, в шляпах, как абажуры, и с зонтиками в рюшечках приносят дуновение девятнадцатого века. Кем они были? Они выглядят так серьезно под развевающимися флагами. Смотрят в лицо всем превратностям судьбы. Я не знаю, чем меня очаровали эти девушки в белых платьях, гуляющие в парках, на набережных и променадах, гребущие в море в своих юбках, такие, как они изображены на картинах Уилсона Стэра. Белый виток века, вдохновленный, возможно, монохромным портретом «Девушки в белом» Уистлера.

Когда я писал эту книгу, у меня оставалось
очень мало времени. Если я забыл о чем-то, что
очень важно для вас – запишите это на полях.
Я пишу на всех моих книгах, как только мне
приходит в голову какая-то мысль. Я должен
был писать быстро, потому что мой правый глаз
отказал в этом августе с возгласом 'смотрите о!
мегаловирус'... и быстро устремился в темноту.
После света всегда наступает тьма. Я написал
"Красный" под больничной капельницей, и
посвятил его своим док-торам и сестрам в Барте.
Большая часть его была написана в 4 утра,
нацарапана почти совершенно неразборчиво
в темноте, я писал, пока меня не одолевал
блаженный сон. Я знаю, что мои цвета не
совпадают с вашими. Два цвета никогда не
будут одинаковыми, даже если они выдавлены
из одного тюбика. Контекст меняет то, как мы
их воспринимаем. Обычно я использовал одно
слово, чтобы описать цвет, так что красный всегда
остается красным с отклонениями в киноварь
или кармин. В этой книге нет никаких цветных
фотографий, потому что это была бы тщетная
попытка заточить цвета в тюрьму. Как я могу
быть уверен, что принтер воспроизведет нужный
мне оттенок? Пусть лучше цвета расплываются
и разбегаются в вашем сознании.

Дерек.
P.S.
Быть красным, значит иметь этот цвет, а не
выглядеть красным. Конечно, предмет может
ка-заться красным какое-то время, как Парфенон в
умирающих лучах солнца.