«Что же ты пришел хныкать над бедами, которые сам же и принес? Лицемерный дьявол!»
Именно так мне хочется сказать Виктору Франкенштейну.
За Франкенштейна я взялась «как надо»: в середине октября, когда погода уже мрачная и самое время читать что-нибудь готическое. Ничего, так сказать, не предвещало беды.
Наверное, как и многие читатели, я надеялась что само появление монстра и его оживление будет подано более красочно, с подробными описаниями. Я ждала, что самый важный момент истории — создание живого существа — станет большой сценой. Хотелось увидеть лабораторию, тело, детали эксперимента, момент оживления, первую реакцию Виктора. Сцена легко могла быть описана так, чтобы была почти осязаемой, одновременно жуткой и завораживающей. Вместо этого Шелли довольно быстро перескакивает к эмоциональной реакции Виктора, который внезапно отвергает результат собственного труда. После столь долгой подготовки и масштабности эксперимента я ожидала чего-то более впечатляющего.
При этом я вовсе не против долгого пребывания в голове главного героя. Напротив, мне нравится разбирать его психологию, следить за противоречиями и пытаться понять, почему человек поступает именно так. Но с Виктором у меня довольно быстро возникло ощущение, будто я читаю personal statement на тему «Почему я выбрал эту специальность». Только вместо мотивационного письма для поступления — история о том, как человек решил посвятить себя научным исследованиям и в итоге натворил дел.
Сама конструкция напомнила мне «Преступление и наказание», которое я недавно прочитала.
В обоих романах есть центральное событие, задающее вектор всему повествованию, после чего сюжет погружается во внутренний мир героя, его рефлексию, оправдания и последствия. Но разница в том, как автор организует напряжение.
В «Преступлении и наказании» преступление происходит относительно рано, но Достоевский не просто пересказывает жизнь Раскольникова после него. Читатель находится внутри его сознания, а его психология постоянно порождает новые события. Даже когда Раскольников просто идёт по улице или вступает в случайный разговор, физически ощущается движение его внутреннего конфликта.
У Шелли же рассказ Виктора часто ощущается как объяснение уже завершившейся катастрофы, а не как разворачивающийся прямо перед нами психологический кризис.
Виктор сообщает, что чувствовал, что думал, почему поступил определённым образом. Но между его объяснениями и непосредственным переживанием читателя остаётся дистанция.
Эту дистанцию усиливает сама форма повествования: «Франкенштейн» — история внутри истории внутри истории. Сначала идут письма Уолтона, затем рассказ Виктора, а внутри него — истории других персонажей. К моменту, когда нам сообщают о событиях, они уже произошли, поэтому местами пропадает даже интрига: Виктор заранее проговаривается о смертях и сюжетных поворотах. Зная наперёд, что Виктор в итоге будет преследовать своё создание по ледяным просторам севера, последние страниц пятьдесят я дочитывала со скукой, поскольку трагический финал перестал быть загадкой.
И если сравнивать с моим любимым «Дракулой», то «Франкенштейн» опреденно проигрывает и разочаровал меня больше. От «Дракулы» я ожидала относительно камерной истории о замке и получила приключенческий сюжет, который постоянно расширялся и набирал обороты. А от «Франкенштейна» я ждала научно-готического ужаса и эффектного создания монстра, а получила преимущественно ретроспективный рассказ о человеке, который к этому созданию пришёл и теперь объясняет последствия.
Главная проблема для меня — даже не сам Виктор и не то, что он постоянно страдает. Меня скорее не убеждает, насколько психологически оправданно и глубоко эти страдания раскрыты.
Виктор принимает импульсивные решения, не думает о последствиях, а потом искренне ужасается тому, что из них получается. Он создаёт живое существо, потом снова отвергает его, отказывается брать на себя ответственность, потом все же соглашается на сделку, в итоге отказывается, а когда начинаются убийства, удивляется и впадает «в болезнь».
При этом важнейшие поворотные точки — например, гибель Элизабет — описываются странно мимолётно, сквозь пальцы, после чего мы снова возвращаемся к бесконечным стенаниям Виктора о том, как всё испорчено. Возникает логичный вопрос: неужели он искренне верил, что монстр преследует исключительно его самого, а не беззащитных друзей и жену? Создается ощущение, что Виктор вообще отключил критическое мышление, а все его беды — прямой результат его же импульсивной недальновидности.
Из-за того, что катастрофы налеплены друг на друга, а сами трагедии проносятся в пару абзацев, эмоциональное состояние Виктора застывает в мертвой точке. Он словно застрял в бесконечной петле: ему откровенно плохо, потом «чуть-чуть полегче», а затем снова плохо. Нет никакого внутреннего развития, нет столкновения с реальной ответственностью — перед нами персонаж-амёба, чья психика никак не эволюционирует под ударами судьбы.
Хотелось бы увидеть, как он осознаёт свою ответственность, пытается её отрицать, оправдывается, постепенно меняет отношение к себе — или, наоборот, упорно отказывается что-либо переосмыслить. У Раскольникова тоже есть болезни, мучения и противоречия, но его состояние постоянно меняется через диалоги с окружающими и попытки примириться с содеянным. Даже возвращаясь к одним и тем же экзистенциальным тупикам, он смотрит на них иначе. У Виктора же повторение работает как мёртвый застой: он просто механически переживает очередную утрату и выдаёт ту же самую реакцию. Возникает парадокс: чем больше трагедий обрушивается на героя, тем меньше они трогают читателя. Они сливаются в один монотонный шум, где важные события спрессованы в два абзаца, а внутренний мир героя остаётся плоским.
Предсказуемость сюжета усиливает проблему. Не нужно быть гением чтобы сложить два плюс два. После появления монстра и отказа Виктора принять ответственность становится понятно, что конфликт будет иметь катастрофические последствия. Предсказуемость сама по себе меня бы не смущала, если бы психологическая линия оставалась достаточно динамичной, но здесь мне не хватает ни неожиданных поворотов, ни заметного внутреннего развития героя. В итоге я всё реже испытывала желание поскорее перевернуть страницу.
Больше всего мне понравилось, как Мэри Шелли описывает Швейцарию и поднимает тонкий вопрос о том, что даже в ужасно красивом месте человек не перестает бороться со своим разумом и может оставаться несчастным. Мы привыкли наделять природу целительной силой, веря, что достаточно сбежать в горы или к уединённому озеру, чтобы внутренний хаос утих. Но у Шелли внешний мир величествен и равнодушен, а Виктор привозит разруху внутрь самого себя. Природа не обязана разрешать его экзистенциальный тупик только потому, что она живописна.
В итоге Виктора можно описать одной цитатой (которая вообще была обращена не к нему, а к его созданию):
«Негодяй! — воскликнул я. — Что же ты пришел хныкать над бедами, которые сам же и принес? Ты бросил зажженный факел в здание, а когда оно сгорело, садишься на развалины и сокрушаешься о нем. Лицемерный дьявол!»
Виктор действительно бросает зажжённый факел, а потом оплакивает развалины. Он создаёт живое существо, отказывается от него и не думает о последствиях собственных решений, а затем воспринимает катастрофу прежде всего через собственные страдания. К нему трудно испытывать симпатию, а готическая атмосфера произведения отходит на второй план, утопая в амёбных страданиях главного героя. Перед чтением я слышала, как многие жаловались на бесконечные мучения Виктора, и была рада в них окунуться. Но я не думала, что они окажутся настолько плоскими.
Под конец хочется добавить цитату из Detroit: Become Human, которая идеально подытоживает для меня всю эту историю:
«Создали андроидов по своему подобию, но вложить в них смогли только тьму из своей души.»
2 понравилось
