Тихий Дон. Том I

— Эй, хохол! Дорогу давай! На казачьей земле живешь, сволочуга, да ишо дорогу уступать не хочешь?

Вот она, черта, разделяющая живых и мёртвых. Вот оно, великое безумие!

Горячих смерть метит!

По артериям страны, по железным путям к западной границе гонит взбаламученная Россия серошинельную кровь...

Помните одно: хочешь живым быть, из смертного боя целым выйтить- надо человечью правду блюсть.

В первый раз за свою простую жизнь видел он человека, который против самого царя шёл.

Слепой сказал: "посмотрим"

Травой зарастают могилы, - давности зарастает боль.

Ямщик обернул к нему веселое лицо с беспечно вздернутым носом, который, казалось, только для того и пристроился между румяных щек, чтобы смотреться в рюмку.

Пишу и сам собой восторгаюсь: до чего ярко сочетались во мне все лучшие чувства лучших людей нашей эпохи. Тут вам и нежно-пылкая страсть, и «глас рассудка твердый». Винегрет добродетелей помимо остальных достоинств.

На развилках, попросту говоря, ниже мотни, безнадежно порвались брюки, репнули; как переспелый задонский арбуз. Надежда на то, что шов будет держаться, — призрачна. С таким же успехом можно сшить и арбуз.

Удивительно! Как только в бой, так у вас открываются старые раны.

Старики ноне не дюже в почёте...

Умный сам поймёт, а дураку... Дураку что? Ему силком не вдолбишь.

Мы - донские казаки! Чистых кровей, без подмесу! Наше дело - рубить.

" - Это ишо какие такие зеленые проявились? Они за кого?
- За красных.
- А с чего ж они зелеными кличутся?"

Умный сам поймет, а дураку... дураку что? Ему силком не вдолбишь.

Дарья, как и всегда, за словом в карман не лазила, и Пантелей Прокофьевич, сплюнув от досады, прекратил расспросы.