Что бы я делала в случае освобождения? Растила бы не своего ребенка до тех пор, пока он не узнал бы, что его родная мать сидит в тюрьме, что он увидит ее только в тридцать пять лет и что часть ответственности за это лежит на мне? Ужасный выбор, ведь правда?

Убедившись, что Вера и Агата встретились, Милли удалилась.

В кафе Милли ждал удар: Агата их не дождалась.

– У меня все получилось! У вас не было права так поступать! – крикнула Милли, готовая разрыдаться.

Пассажирка смотрела на нее, ничего не понимая. Милли бросилась внутрь кафе, Вера за ней. Обеих ждал сюрприз: Агата спокойно сидела в зале.

– Можно получить простой ответ на мой вопрос? Да или нет?

– Я не знаю, хочу ли я заводить детей.

– Вот ты спишь с Фрэнком. Тебе хочется родить от него ребенка?

– Опять вы за свое?

– Я получила ответ.

– Обещаешь, что не помчишься за ней ночью?

– Поверь, если бы у меня была такая возможность, я бы так и поступил. Но ты прав, мне сейчас нельзя за руль, своим виски ты только усугубил дело.

– Вера красивая женщина, у тебя хороший вкус.

– Еще бы Ханну увидеть. Только я не знаю, где она живет.

– А меня ты как нашел?

– Ремесло помогло. Когда пишешь, вступаешь в игру со своими персонажами. Столкнулся в баре с Робертом, узнал у него адрес Макса, очутился у Брайана, и так далее.

— В моих планах повидаться с Верой. – Том вошел во вкус своей игры и стал вполне убедительно разыгрывать роль журналиста, ведущего расследование. – Я всегда к ней неровно дышал. Кажется, она живет в Оклахоме, неподалеку от техасской границы.

– Я думала, у вас нет прав.

– Это не значит, что я разучилась водить. В такой час мы вряд ли нарвемся на полицию. В молодости я много раз пересекала страну в такой же точно машине.

Каждый день я навещаю могилу Джона: она на том холме, на который ты сегодня наверняка поднималась, когда каталась верхом.

– Мне стыдно, что я тебя не навещал. Это от страха. Приехать в тюрьму, сесть в комнате для посещений, дать себя обыскать – нет, это было выше моих сил.

– Меня навещал раз в год только Макс. Сначала приезжала Люси, но потом перестала. Раз-два в год мне писал Рауль. Остальные не подавали признаков жизни. Я ни на кого не в обиде. Думаю, каждый заботился о том, чтобы спасти свою шкуру.

– Я могу приютить вас на одну ночь и на все последующие, пока тебе не надоест. Дом огромный! У меня шесть гостевых комнат, которые всегда пустуют.

– Теперь, когда мы остались одни, ответь, почему тебе важно знать, встречался ли я снова с твоей сестрой?

– Этого не случилось. Проехали. Ты сможешь приютить нас на одну ночь?

– А я уже готовился воскликнуть: «Ханна, какой великолепный сюрприз!» – сказал Квинт, растирая щеку. – На такое я не рассчитывал…

– Ханны больше не существует. Заруби себе на носу: теперь меня зовут Агата. Учти, мы не одни. А что касается расчетов, то раз дошло до этого, то ты мог бы меня обнять и поцеловать.

Подозрение на лице Квинта сменилось широкой улыбкой, стоило ему увидеть Агату. Но та вместо приветствия влепила ему пару пощечин.

– Первая – это благодарность за частые посещения меня в тюрьме, вторая – за грубость при нашей последней встрече.

– Твои мать и бабушка не ладили?

– Они почти не разговаривали. Сколько их помню, они вечно были в ссоре – для меня так и осталось загадкой из-за чего.

Мать отлично знала, что все эти консервы появляются в кладовой не по волшебству, но делала вид, что так и надо.

– Если ты разбудишь меня, пытаясь освободиться – а при таком узле это совершенно невозможно! – то я спущусь и врежу тебе еще разок. Ты тоже мне поверь, после этого ты будешь дрыхнуть дольше, чем я.

– Эта дыра напоминает мне ту, где я выросла. От этого у меня портится настроение.

– Тогда давай проедем ее поскорее!

Когда ты убежден, что борешься за доброе дело, права и справедливости, тебя ничто не остановит. Тут-то и можно натворить ужасных дел.